Искатель - Джеймс Смайт
От одного ее голоса мне становится так хорошо, как много дней не бывало. На экране она выглядит молодой, симпатичной, светловолосой австралийкой, как и ожидаешь. В стазис-койке у нее глаза застыли открытыми – я забыл их закрыть, не знаю почему, может, подсознательно, как говорят мозгоправы, хотел, чтобы она на меня смотрела, – и в свете экранов у нее застывший, неподвижный взгляд. Размен: я предпочел видеть их открытыми и мертвыми в стазисе, а живыми на экране, чем вовсе не видеть.
«Я раньше работала в Судане, ездила с профилактическими осмотрами; иногда кому-то требовалась помощь – что-нибудь вроде разрыва связок, но ничего экстраординарного. Чаще всего там было недоедание, голод. Я таких ужасов насмотрелась. А потом меня спросили, не хочу ли заняться более трудным и вдохновляющим делом».
Я смотрю видео, пока не отключаюсь. Она так напоминает мне Елену, не знаю уж чем.
Предки Елены были греки. Она подходила под стереотип: страстная – иногда это даже надоедало – голосистая хохотушка, в первые минуты взрыв и пожар, пока не проберешься глубже – обычно через смех, через страсть. Великолепно готовила – это у нее от матери. Мы встретились, когда я проводил отпуск у друзей, я там был единственный холостяк. Пришлось мне убивать время за фотографией – совершенствоваться в этой стороне профессионального искусства: фотография была предлогом, пока все мои друзья потирались друг о друга и кормили друг друга лакомствами со своей тарелки – а с ней я познакомился в первый же день, она тоже отдыхала одна, потому что твердо решила порвать с прежней жизнью. Кончилось тем, что она примкнула к нашей компании. Никакого вихря страстей: познакомились, понравились друг другу, влюбились, поженились. Простые истории иногда самые лучшие, они не требуют объяснений, просто так получилось, и ты принимаешь все как Истину, как судьбу. Если снимать об этом фильм, ее роль надо отдать классической актрисе, красивой, но не слишком, темнокожей, таинственной и любящей. Но фильм будет обо мне здесь и сейчас – как я выжил так долго в одиночку, запертый наедине с собой. Так далеко никто еще не бывал, и людям захочется об этом узнать. В очередь выстроятся, чтобы на нас посмотреть. Думаю, им будет все равно, кто сыграет Елену.
Я просмотрел все видео с Эмми и перешел к видео с Квинном. Мы – остальная команда – гадали, есть между ними что-то или нет. Могло быть: они оба так хорошо смотрелись, как модели. У меня запас энергии еще на много часов – по моим расчетам.
Снова все запустил, нажав кнопку – жаль, но иначе нельзя было, – воздух стал разреженным, голова сильнее разболелась. Я больше не жалуюсь – мигрени просто есть, просто ничего не поделаешь. Я не спросил Эмми, можно ли мне за них принимать таблетки, а потом она умерла. Тут целый шкаф с лекарствами, если понадобится: уж от аспирина мне точно вреда не будет. В этом шкафчике есть все, таблетки на все случаи, аптека в миниатюре. Команду она не спасла. Я нажал кнопку, и двигатели снова гудят, мы разгоняемся как паровоз. Здесь, где мы теперь, понятия скорости не существует. Не выглянешь в окно посмотреть, как проносятся мимо звезды. Нет ни ориентиров, ни точки отсчета, только космическая темнота.
3
Ночью сон был тяжелый, и просыпаюсь я совсем разбитым. Кажется, режим сна пошел к черту, и сплю я не по ночам – что бы ни называть ночью. Не-день. Я на самом деле и не знаю, ночь ли это была. Часы говорят одно, чувства – другое. Часы установлены на земное время, чтобы нас акклиматизировать и помочь, когда установим контакт. Здесь, наверху, все иначе. Двенадцать часов тянутся как целая жизнь. Будит меня опять попискивание, 250480 и красный огонечек, и только через несколько секунд (пока снова забивал в компьютер это число в надежде, что вдруг сработает, поймет, что я спрашиваю, ждал и зевал) я заметил уровень горючего. 25 % – целых два ушло с тех пор, как я ложился. Я снова сажусь к экрану, вывожу подробную аналитику. Быть такого не может. На каждый процент горючего выдается собственный процент, свой обратный отсчет, и он так быстро тикает, что показатель процентов сменяется каждые две минуты. Что-то сломалось – или доломалось, стало хуже, чем было. Как будто мы расходуем горючее с ускорением. Не понимаю, в чем дело, и мучаюсь от своей бестолковости.
Эмми в одном видео рассказала про худший момент за время работы – когда у пациентки началось внутреннее кровотечение, она пыталась спасти, а кровь отказывалась сворачиваться, когда уже было сделано все возможное, когда рана была закрыта, а проблема решена.
«Врач, бессильный сделать свое дело…» – начала она и сбилась. Я тащусь к Пузырю и пытаюсь, насколько возможно, осмотреть корабль, но снаружи не видно никаких причин для такого. И компьютер не помогает, только гудит, а я даже не знаю, есть ли тут связь. Чутье подсказывает, что это что-то снаружи. Инженер бы разобрался, и пилот тоже. Наверное, даже Эмми бы поняла. Я подтягиваюсь обратно в большую каюту и снова нажимаю полный стоп. Сообщение: жизнеобеспечение при отключенных двигателях на два часа.
За сорок минут я вылезаю из одежды и влезаю в наружный скафандр, тщательно проверяю герметичность (после случая с Вандой и потому, что помочь мне некому). В них невероятно тепло – какая-то химическая реакция обогревает вас в космосе. Я пару раз проходил такие испытания на микрогравитацию, еще на Земле, в ангарах, которые построили для нашего обучения; и было два настоящих выхода (если считать тот, когда погибал Квинн, а я беспомощно болтался снаружи).
«Не забудьте предупредить экипаж перед одеванием, убедитесь, что кто-то все время вас страхует, готов при необходимости затянуть обратно». Это главное правило по использованию скафандра. Нас учили работать вне корабля – вдруг понадобится. «Не понадобится, – говорили они. – Корабль вполне способен сам о себе позаботиться. Но если расшатается лист обшивки или еще что в этом роде, вам, возможно, придется помогать пилотам в ремонте». Я бы сейчас все отдал, чтобы быть на подхвате. Проплыв в корму корабля, я влезаю в выходной шлюз – там люк на одного
