Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер

возможен только благодаря физическому принуждению и языковому манипулированию, то есть скрытому психическому воздействию, осуществляемому на индивидуальном, групповом и массовом уровнях, и нацеленному на побуждение человека к действиям, находящимся в противоречии с его глубочайшими желаниями, подлинными ценностями и божественными стремлениями.

Лень суть «единственная истина человеческого состояния». «В глубоком бессознательном кроется именно эта истина, но почему-то её до сих пор не осознают, и нигде никакая система труда не выбрасывает лозунга “Истина твоего достижения есть путь к Лени”. Вместо этого везде лозунги трудовые».

Идея лени Малевича находится в той же философской парадигме, что и концепт потенциальности Джорджо Агам-бена. Даже то, что Малевич задумал и написал свой трактат, то есть «перестал» быть художником и стал «вдруг» философом, вызывает в памяти удивительную формулу Агамбена: «Философия, как и всякое истинное призвание – это аннулирование предыдущего призвания». Аннулирование, ноль форм – излюбленная тема Малевича! Но потенциальность как раз и производит такое аннулирование, ликвидацию стабильных идентичностей и имён. Потенциальность, согласно Агамбену, есть человеческое существование в модусе чистой возможности (быть или не быть, делать или не делать, становиться или нет), или, как говорит философ, в режиме иноперативности. Это – опыт деактивации субъективности, странное испытание своего присутствия на Земле, переживание поэтического статуса, которым человек один наделён среди всех живых существ. Потенциальность, одним словом, это форма-жизни-в-созерцании. Агамбен в одном из своих текстов определяет потенциальность (вслед за Делёзом) даже ещё более дерзко: созерцание без сознания! Но это, пожалуй, и есть лень Малевича. Потенциальность, по Агамбену, – «пассивное творчество», которое «не творит», но существует как «привычка», «возможность» и «ощущение». Почти в тех же терминах описывает своё видение мира Малевич в книге «Супрематизм. Мир как беспредметность, или Вечный покой».

Но разве непротивление злу насилием Толстого – это не ход к лени, не одна из её форм? Непротивление тоже не сопротивляется ощущениям, зато не принимает давления извне. Оно тоже утверждает своё присутствие в мире, но без целенаправленного действия. Оно тоже пребывает в нуле форм, но полно жизни и веры.

Малевич-философ стремится снять фальшивую завесу с сокровенной истины Лени, освободить людей от ложной истины труда. «Лень как действительная истина человечества» – это попытка осознать лень не столько как цель, сколько как очевидное и неотъемлемое средство освобождения. Трактат указывает на присутствие лени в самых интимных глубинах человеческой истории и индивидуального бытия, говорит о безусловной реальности лени. На непослушном языке своей мысли Малевич-поэт сражается со старой логикой труда и открывает читателю логос Лени, требуя увидеть и осуществить «единственную истину человечества».

Каким же образом?

Ответ и разгадка кроется не в самом трактате, а в картинах Малевича-художника, напрямую связанных с тайной Лени.

Если супрематическая цветопись была реализацией чистых природных энергий, освобождённых от предметности, то Белый Период супрематизма – это утверждение Лени и Вечного покоя в пластическом творчестве.

С другой стороны, образ «Бегущего человека» – выражение евангельских исканий Малевича и вывод из долгого и пристального наблюдения социально-политических реальностей: необходимо бегство, исход!

Крестьянские же фигуры его холстов – замершие на горизонте, безликие и обездвиженные – ответ на проклятие труда, образы воображаемого Крестьянина, непокорно, но и без видимого сопротивления стоящего по ту сторону политической иллюзии государства и общества.

Крестьянская сезонная деятельность, согласно Малевичу, в корне отличается от подневольного труда рабочего на фабрике. Крестьянин вписан в природные циклы и, следовательно, способен на созерцание чистых, беспредметных горизонтов и космических пространств. А они и есть мировое средоточие Лени.

И вот Казимир Малевич в подпоясанной толстовке – крестьянский христианский супрематист – встаёт рядом с подпоясанным Львом Толстым в косоворотке – крестьянским и христианским аристократом.

Таким образом, при определённой оптике философские искания Малевича-ленивца оказываются тесно связаны с устремлениями Толстого-непротивленца. Оба они утверждают необходимость исхода человека из проклятого трудового государства – в космические циклы непротивления-лени. Совсем, как в известной формуле Аби Варбурга: PER MO(N)STRA AD ASTRA.

И вот уже – поверх всех барьеров – доходит до нас, как эхо из гор, богатырский зов Толстого-Малевича: – Ээ-эй! Слушайте! Грядёт выход из Ада мистифицированного труда – в обильный чудесами вертоград Лени-Непротивления. Исход из ветхого закона отцов – в новую, постевангельскую, постмессианскую за-заумь потенциальности-тревоги. И осуществит этот выход супрематический космический творец-земледелец без отпечатков пальцев и без идентифицируемой физиономии, обременённый только одной силой земного притяжения – этикой.

Сам Малевич не без юмора указал однажды на свою близость Толстому в следующем фрагменте («Цветопись», 1917): «Невольно вспоминаю Кручёного, его сатиру “Чорт и речетворцы”, где Толстой доказывал своё учение, а слушатели, выслушав, почесав затылки, сказали “а всё-таки на чаёк бы с вашей милости”. Так и здесь мною было указано, что цель Кубизма и Футуризма в своей сути имела цель достигнуть разрушения вещи, чтобы освободить художника, приготовить художника к восприятию нового закона чистой живописи беспредметного творчества. Мною было указано, что развитие живописи шло от постепенного сдвига реального академического скелета со своей основы до смешения всех кривых, прямых контуров в картине в новый порядок кубистических диссонансов живописных и объёмных разностей, до момента, когда исчезла вещь и была установлена новая форма плоскости, форма уже чисто цветовая, то есть была установлена цель того, из-за чего произошла революция Кубизма и Футуризма в Искусстве, однако с меня всё-таки спросили: “на чаёк бы с вашей милости”».

Не так ли поступает с наследием Толстого – Малевича и современный человек? Посмотрит-послушает их, а потом ухмыльнётся, почешется, и опять за своё, харчевое, занудное: «а всё-таки на чаёк бы с вашей милости».

Пиросмани и Малевич

По Тифлису ходил Пиросмани, не думая о «правом» и «левом».

А Малевич уравнял правое и левое, верх и низ в супрематизме.

Во дворы заходил Пиросмани: дом это или скворешня?

У Малевича дом: пряник и мышеловка.

Из стакана пил Пиросмани: в горло текло или в землю.

А Малевич рот и землю упразднил в белом на белом.

На существ смотрел Пиросмани: звери чуяли, что в них – люди.

А Малевич двуногих поставил на линию горизонта.

В Пиросмани Джотто проснулся, а Пиросманашвили скончался.

А Малевич историю завершил и стал 0 – без арабесок.

Пиросмани в учениках не ходил, а воровал со столов клеёнки.

Малевич учеников освободил от всего, и от свободы тоже.

Пиросмани деньги в руках держал как цветок мака.

Малевич каждое утро разжигал печку деньгами.

Пиросмани себя не наказывал вопросом «откуда это и куда дальше?»

Для Малевича искусство стало календарём прошлогодним.

Пиросмани гадал, когда же он станет