Гнига зауми и за-зауми - Александр Давидович Бренер
Как говорилось в самом начале нашего материала, иконография св. Христофора достаточно своеобразна, что не только повлияло на судьбу его изображений, но и сказалось на роли и месте самого мученика в церковной традиции. Почитание этого самого загадочного из святых, начавшееся почти сразу вслед за его казнью, продолжается и по сей день, но происходит оно весьма осторожно, с рядом существенных оговорок и ограничений. Церковь при помощи светской власти приложила определённые усилия, чтобы низвести день поминовения старца до уровня локальных праздников, а многие его образы стала постепенно изымать из своего «оборота».
В большинстве современных научных источников причиной подобного отношения называется тот факт, что на иконах и фресках святой изображается, как правило, с собачьей головой, но при этом с таким приятным и умиротворённым выражением лица, что это приводит многих ярых сторонников церковных правил в закономерное недоумение. В XVIII веке ростовский митрополит Арсений называл иконы с пёсьей головой «весьма странными и ужасными», о чём доносил Синоду. Он приказал эти изображения переправить и «впредь таковых не писать, чтобы под видом Христофора не почитали пёсьи главы». Встречается целый ряд изображений-палимпсестов, в которых собачья (или даже волчья) голова святого закрашена и заменена на человеческую.
Другая причина негласного запрета на изображения, как считается, кроется в том, что святому псеглавцу, по сути, прямо противостоит псеглавец тёмный – собакоглавый дьявол, весьма распространённый в церковной демонологии. В лицевых апокалипсисах встречается символическое изображение ада в виде человекообразного существа с головой собаки. В апокрифических «Деяниях Андрея и Матфия в городе людоедов» мы находим рассказ об изгнании апостолами семи бесов с собачьими лицами из города Никеи. В гностическом трактате “Pistis Sophia” упоминаются собакоголовые архонты – демоны, выполняющие на страшном суде карательные функции. На миниатюрах дьявол иногда изображается во весь рост, с поднятой кверху собачьей головой, а в руке его – странный жезл, напоминающий копьё.
Существует и третье, наиболее веское, на наш взгляд, основание для непринятия этого звероподобного образа церковью, а также критики его теми, кто поклоняется мощам гиганта. Новая версия впервые прозвучала в работе никому не известного греческого студента К. Яннулопулоса, отправившегося на место казни святого, в турецкую Антакью, и взявшегося изучать хранящийся в запасниках Археологического музея пергамент, сделанный в дни, непосредственно предшествовавшие его гибели. Молодым исследователем, во-первых, были обнаружены подробные письменные подтверждения выдвинутого в научной литературе предположения о проникновении различных устных свидетельств о последней проповеди и казни старца в его иконографию. Во-вторых, ему удалось установить, что очертания волосатых полушарий и промежности, отпечатавшиеся на этом куске обработанной козьей шкуры, а также некоторые характерные детали получившегося оттиска удивительным образом совпадают с ранними попытками иконописцев передать точные черты и выражение лица мученика. Если принять эту убедительную версию, то становится вполне понятным, почему самые первые изображения св. Христофора так тщательно скрывались церковнослужителями, а устная житийная традиция, восходящая к последним дням его жизни, безжалостно искоренялась. Не иначе как подобной же попыткой отдаления от первоначально точного округлого, густоволосого и нечистого образа может быть воспринято постепенное преобразование головы святого на иконах и в росписях соборов в вытянутую собачью, а затем в лошадиную – с добродушной физиономией и длинными ниспадающими на плечи локонами, символизирующими девственную чистоту. Гипотезу грека о говорящей жопе как первоисточнике образа мученика со всей очевидностью подтверждает и факт признания икон со св. Христофором, в особенности самых древних, чудодейственными.
1. Маленький Христофор с отцом и матерью
2. Христофор в сражении с врагами-легионерами
3. Христофор переносит мальчика через реку
4. Из меча Христофора вырастает дерево с цветами
5. Христофор въезжает на осле в Антиохию
6. Последняя проповедь Христофора
7. Казнь Христофора посредством отрубания головы
8. Успение Христофора
Экскурсии по философии сломанного,
или Секретная жизнь академиков, художников и хитроумных ая́кабы бояджи́
Теология и филология победившего
Борису Фёдоровичу Поршневу
Почти ничего изначально возникшего вокруг не осталось, одно только изменённое, сломанное, перекорёженное. Незаметно победила какая-то мощная сила, влекущая жизнь к упорядочению и стабилизации, к определённости и слаженности, к изгнанию незавершённого, безымянного, несерьёзного, а также бессмертного. Её попытки всё детерминировать, организовать, классифицировать, согласовать друг с другом, выстроить между вещами хоть какие-то логические связи привели к неисчислимым разрушениям. Плодоносящее древо было не просто поломано, а предано, обессилено и высушено. Всё, что вершилось прежде, стало по отношению к вытеснившему его обновлённому миру, нацепившему неизменную гримасу превосходства, «обратным» или «опрокинутым». Наверное, произошло какое-то катастрофическое событие – заражение или облучение, а может, такова странная и единственно возможная логика саморазвития бытия.
Как только возник язык, всё было немедленно описано, пронумеровано и поименовано, даже прошнуровано. И прошлое, и оставшееся непокорённое тоже – причём таким образом, что присвоенные ему имена стали вторичными по отношению к обозначениям, принятым в повсеместных нагромождениях искусственного и до неузнаваемости изуродованного. Так настоящее оказалось закованным в цепи и было прозвано ненастоящим, ненатуральным и противоестественным. Они, эти имена, были образованы при помощи приставок «не» и «без» – чтобы прежний девственный мир знал своё место бесполезного и отжившего, чтобы выглядывал из чёрного подземелья лишь как мусорный и галлюцинаторный, лишний и кромешный, как чудище, внезапно врывающееся в наши сны, в сказки, в страхи. Как образ всего неправильного, нечеловеческого и в целом недоброго, нехорошего, опасного. Он был выведен за границы мироустройства и должен теперь вызывать исключительно иронию и презрение либо ужас и содрогание. Ему отныне приписаны все главные «бесы»: беспорядок, безвластие, безбожие, бессердечие, бездушие, безделие, безумие, бездарность, невнятность, несуразность, неблагопристойность и даже несвобода. Свободу же нормативный мир закрепил за собой, выставив её в качестве достижимого идеала, а ум, Бог, душа, власть и порядок стали основным его содержимым, главным его достоянием, от которого всем и надлежит производить оценки общего и частного благонравия. Такая единственная система координат.
За первым, поставленным фактически вне закона, были сохранены яркие негативные или неодобрительные характеристики – страшного, безобразного, вредного, заразного, злобного, глупого, шуточного и даже смешного, а также обидного, грешного, виновного, дефектного, слабого,
