Истоки национализма - Каспар Хирши
Никто не склонен к подобным заблуждениям так, как галлы. Впрочем, пусть «он» [Исден] думает, как ему нравится, однако ни один из ученых мужей никогда не сомневался в том, что они – варвары. Хотя – самые мягкие из варваров[284].
Петрарка утверждал, что, притворяясь цивилизованными, французы просто превратились в деградирующих варваров. Когда-то их называли франками из-за «их дикого поведения», но теперь они сделались легкомысленной и беспечной расой, преследующей удовольствия и проводящей время за игрой, смехом, пением, едой и питьем[285]. Какие бы атрибуты цивилизации они ни пытались перенять, им это было не по силам. Вместо того чтобы правильно говорить на латыни, они издавали ужасный шум; вместо того чтобы умеренно пить вино, они пили до бесчувствия.
К вину, символу цивилизации и Спасения, Петрарка относился с особым трепетом. В то время и на протяжении многих последующих столетий итальянские вина не пользовались большой репутацией, и их пили только за неимением лучшего даже в самой Италии. Напротив, во Франции уже существовали и процветали самые престижные винодельческие регионы; наиболее знаменитый из них известен и сегодня – Бургундия. Когда в 1308 г. курия была перенесена в Авиньон, папы и кардиналы позаботились о том, чтобы в новый папский город поставлялось достаточное количество вина, и тем самым еще больше повысили репутацию региона.
В двух письмах к папе Урбану V Петрарка уже осуждал приверженцев vinum beunense – «вин из Боне», сердца Бургундии, обвиняя их в том, что они предпочитают питейные удовольствия благополучию Церкви и пренебрегают великими винами Италии. «Если бы они хотя бы правильно рассудили, какое вино заслуживает награды, – жаловался он, – они бы недолго предпочитали Авиньон прочим землям»[286]. Исден ответил стойкой защитой «драгоценного вина» своей родины, подчеркивая его оздоровительные свойства и называя критику Петрарки – из-за его изображения кардиналов – «богохульством»[287]. В своей инвективе Петрарка снова повторил прежний довод, на этот раз намекая, что французы любят бургундское вино, просто потому что они варвары. Ему, в высшей степени цивилизованному, оно казалось совершенно не вкусным[288].
Учитывая все приведенные на данный момент аргументы, попытка Петрарки варваризировать французов, несмотря на агрессивный тон, не была достаточно убедительной, поскольку он мог ссылаться только на действительность, давно канувшую в прошлое, настоящее же представлялось ему фальшивым. Однако даже в этом ложном настоящем, утверждал он, найдется один верный симптом, подтверждающий французское варварство: латинский текст Исдена. Из его языка и рассуждений Петрарка вывел как весь характер его автора, так и все состояние его нации в целом. Композиция письма Исдена была представлена следующим образом:
Этот варвар смешивает критику моих взглядов с похвалами себя в таком беспорядочном порядке, который выдает скорее ярость, чем гнев. Не в силах сдержать свою желчь, он извергает против меня множество обвинений, видимо, считая себя кем-то великим, кому в наше бесчестное время дозволено безнаказанно поносить людей величайших[289].
Петрарка также предложил объяснение, почему письмо Исдена было столь неприятным чтением: во всем виноват французский климат. «Его извиняет, – рассуждал Петрарка с ироническим великодушием, – очарование его родного края – женское, не мужское! – которое, в силу привычки, имеет большую власть над делами людей, особенно невежественных»[290]. Мягкий климат Франции привел ее жителей к декаденсу и чрезмерной амбициозности. Исден, в частности, был надменным ничтожеством, которое бросило вызов известному ученому неуклюжим сочинением, потому что надеялось, будто папа римский наградит его епископством за лесть[291].
Чтобы осудить Исдена по всем статьям, Петрарка связал воедино литературные способности, правдивость и нравственность. То же самое, но с обратным эффектом, он применил к самому себе. В своих инвективах Петрарка представлял себя скромным и мужественным старым эрудитом, ведомым «опытом и истиной»[292]. У него не было никаких эмоциональных предубеждений и амбиций, кроме защиты фактов такими, какие они есть. Всю свою жизнь он «предпочитал свободу богатству» и даже отказался от епископства, когда ему его предлагали[293]. Его суждения о Франции были рождены не ненавистью, а внимательным наблюдением и историческим знанием. «Я не осуждаю поведение галлов», – настаивал он, так же как и на том, что не благоволит к Италии[294]. Короче говоря, отрицая свой полемический тон, Петрарка пытался представить себя как воплощение humanitas, классического единства глубокой образованности, элегантности речи и духовно-нравственной целостности. А раз он был талантлив, рассудителен и цивилизован, то, значит, свободен от низменных побуждений.
Петрарка, должно быть, надеялся вызвать большой резонанс своей инвективой, но все же он не мог предвидеть ее огромного влияния в течение последовавших за ее публикацией десятилетий. Когда в 1374 г. Петрарка скончался, не было никаких признаков того, что папа Григорий XI (1336–1378) всего год спустя начнет готовить почву для возвращения в Рим. Его легатам в папской области было рекомендовано обеспечить поставки урожая в Рим, вторгнувшись в южную Тоскану, и когда они это сделали, Флорентийская республика отреагировала воинственно. В результате началась так называемая Война восьми святых (Guerra degli Otto Santi), длившаяся с 1375 по 1378 г. Во Флоренции официальную пропаганду войны вел Колуччо Салютати, большой поклонник и друг Петрарки, незадолго до того избранный канцлером. Он быстро использовал полемическую риторику Петрарки против французов, но теперь с иной целью.
В порыве дипломатической активности Салютати разослал письма в общины папской области, пытаясь поднять восстание против правительства папы. Его главная мысль заключалась в том, что возвращение святого престола в Рим – лишь предлог для вторжения французских варваров, которые хотят погубить свободу Италии (libertas Italiae)[295]. Салютати ссылался на то, что папский престол и кардинальство все еще находились в руках французов. Так что если Петрарка варваризировал французов, чтобы вернуть папство в Италию, то Салютати делал то же самое, чтобы подобного не допустить. Однако его наступление на дипломатических фронтах оказалось бесполезным. В январе 1378 г. Григорий XI, после успешной войны и тяжелого пути, вернулся в Рим. Кроме того, Салютати пришлось объясняться с королем Франции, старым союзником Флоренции, который узнал о его
