Пленница генерала-дракона - Виктория Виноградова
Папа вздыхает и сам с печалью во взгляде поглядывает в сторону озера.
— По сути, Мара оставалась единственной, кто продолжал общаться с ним, — продолжает он. — И уже позже, после переселения в Валдорию, когда Чернобог окончательно разругался с бессмертными и его отправили в Пустоши — Мара отправилась следом. Надеялась, что со временем сможет его вернуть к мирной жизни и примирить с остальными.
— Не получилось? — тихо спрашиваю я.
— Не получилось, — соглашается папа. — Оказавшись в изгнании Чернобог начал эксперименты с кровавой магией. Сознательно начал разрушать среду, порождая мутации среди флоры и фауны.
— Я так и знала, что это его рук дело! — вскрикиваю, пораженная информацией. — Я тоже думала, что наверняка он замешан в этом всем! Ты бы видел его глазищи! Они ж должны быть желтыми, как у всех бессмертных, а у него аж красные!
— Ты встречалась с ним?
— Да. Потом расскажу. Ты мне про Мару ответь. Она-то что? — теперь я еще больше волнуюсь за Горана. Вдруг она заодно с Чернобогом?
— Мара долгое время оправдывала его действия, — отвечает отец. — Потом разочаровалась, дистанцировалась. Сейчас защищает людей, насколько может, но в прямой конфликт не вступает.
— А почему?
Папа пожимает плечами:
— Недостаточно данных.
— Понятно. Не хочет говорить, да? — я вновь смотрю в сторону озера.
Слишком долго Горан и Мара общаются.
— Ты мне все-таки скажи, что между вами?
Шумно выдыхаю. Похоже, мне не отвертеться от разговора с отцом.
Глава 49
Веселина
— Итак, — произносит отец, сцепив пальцы, — Чем тебя смущают отношения с Гораном? Он не желает брать тебя в жены?
Как же мне не хочется отвечать на эти вопросы…
— Желает, — бурчу я. — Еще как желает.
Вспоминаю, как Горан меня огорошил этим своим «выходи за меня». Думала меня прям там на месте кондрашка хватит.
Папа прищуривается.
— То есть, предложение все-таки было?
Отворачиваюсь:
— Было.
— И?
— Что «и»?
— Ты согласилась? — напирает отец.
— Нет.
Папа смотрит на меня так, будто я сообщила, что собираюсь раскапывать древний курган чайной ложкой.
— Так. Давай еще раз пройдемся по всем имеющимся данным, — папа как всегда обстоятелен. — Горан вызывает у тебя симпатию или иные теплые чувства?
Молчу.
— Веселина?
— Ну допустим, — цежу сквозь зубы.
— Можно ли самого его заподозрить в отсутствии взаимности?
— Нет. Он меня любит.
— Тогда чем вызван столь категоричный отказ?
Тяжело вздыхаю. Вот ведь клещ: прицепился, теперь пока не расскажу — не отстанет. Папа у меня бывает очень упертым. Впрочем, про меня он тоже самое говорит.
— Я просто не хочу замуж.
— А причина? — он пододвигается ближе.
— Просто не хочу.
— Это не причина. Это вывод, — папа точно лекцию читает. — Меня интересует исходная предпосылка.
— Да из-за мамы я не хочу, — выпаливаю и тут же жалею, что не сдержалась.
Папа хмурится. Не сердито. Скорее растерянно.
— Поясни.
Сжимаю пальцы, впиваясь ногтями в ладони.
— Давай не надо, а?
— Веся.
— Ну пап, — хнычу, надеясь разжалобить.
— Скажи.
Как же хочется просочиться водой под землю и не говорить на эту тему.
— Ну хорошо. Но учти, ты сам вынудил меня, — шумно вздыхаю, собираясь с духом. — В общем… ну… Вы думали, что я маленькая была и ничего не понимала. Но я все видела.
— Что ты видела?
— Ну что мама мечтала петь. Мечтала о славе, концертах. А вместо этого была вынуждена сидеть дома. Со мной, — голос начинает дрожать, ком подкатывает к горлу. Мне тяжело даже вспоминать об этом, не то, что обсуждать с отцом. — Ей приходилось воспитывать меня. Вести хозяйство. Стирать, кормить, убирать. Она была очень несчастна.
Слова повисают в воздухе. Меньше всего я хочу упрекать папу, но все равно сказанное звучит, как обвинительная речь.
Жду, что он начнет оправдываться. Или убеждать, что мама была не такой уж и несчастной, что у нее бывали светлые дни. Но я-то понимаю, что они не перевешивали ту жертву, которую она принесла ради семьи.
— Весенька, девочка моя, как тебе это в голову пришло? — его голос ласковый и вместе с тем печальный.
— Она плакала. Постоянно. Она думала, что я не знаю, но я слышала, как она запиралась в кладовке и постоянно плакала.
Папа молчит. Я даже начинаю надеяться, что ему нечего сказать и наш разговор окончен.
Но тут он произносит фразу, от которой я обмираю.
— У нее был рак.
Он говорит это тихо. Спокойно. А у меня внутри будто что-то обрывается.
— Что?
— Мы давно знали, что она неизлечимо больна. Не хотели говорить тебе.
Я смотрю на папу и не понимаю. Вообще ничего не понимаю.
— Нет…
— Это правда, — он обнимает меня за плечи. — Мама плакала вовсе не из-за того, что жалела о браке. Ей было страшно оставлять нас. Тебя. Меня.
У меня шумит в ушах. Трава, солнце, кузнечики — все вдруг становится каким-то ненастоящим.
— Но, она же хотела петь, — я хватаюсь за это, как за соломинку.
— Хотела, — кивает отец. — И я не раз предлагал ей вернуться в профессию. Готов был сидеть с тобой, чтобы она могла выступать. Мама сама отказывалась.
— Как это? — я слушаю его, а в этот момент весь мой мир рушится.
— Вот так. Любила тебя до безумия. И меня тоже. Говорила, что одна мысль о разлуке с тобой причиняет ей боль. Что только дома с нами она по-настоящему счастлива. Она сама выбрала семейную жизнь. Не из жертвы, не из безысходности. Ей действительно нравилось быть твоей мамой.
Я мотаю головой.
Не сходится.
Вообще ничего не сходится.
Я столько лет винила отца в ее смерти. А теперь…
Закрываю глаза.
Все, во что я верила, превращается в прах.
Папа осторожно поглаживает меня по спине.
— Семья — это не тюрьма, — тихо произносит он. — Да, отношения — это всегда компромиссы. Да, нужно уметь договариваться, уметь уступать. Когда любишь, хочешь сделать все возможное, чтобы любимый человек был счастлив. Но это не означает, что придется ломать себя или другого в угоду браку.
— Вот именно. Я не хочу ломать себя ради Горана, — горестно вздыхаю, уже не понимая, что делать и во что верить.
— Весь, — папа смотрит на меня с укором. — Откуда в тебе столько негативных сценариев? Я ведь всегда учил тебя доверять миру.
— Так я и доверяю! — вспыхиваю от несправедливого обвинения.
— Ага, — хмыкает он. — И при этом
