Системный тактик - Максим Игоревич Крынов

Память вспыхнула обрывками.

Тренировочный зал, но не этот малый зал Дома Даллосов, а более широкий, с длинными окнами, рядами учеников и совершенно другим наставником, более гладким, улыбчивым и неприятно вежливым. Я стою в группе, держу руки не там, где нужно, задерживаю дыхание на середине движения, путаю перенос веса и вижу, как у остальных это выходит спокойно, привычно, без заметного усилия. Кто-то смеется, но смех быстро обрывает наставник, потому что смеяться над сыном Даллосов чревато проблемами.

Потом появляется мать.

Она входит в зал, разговаривает с наставником, держит голос ровным, просит не перегружать Корбина и давать ему задания по силам, потому что «мальчик старается, но после занятий у него дрожат руки, болит голова и он долго не может уснуть». Наставник кивает. Задания действительно становятся мягче. «Корбину на сегодня достаточно». «Корбин пока пусть повторит базу». «Корбин не участвует в парной отработке, ему рано».

Материнская ладонь ложится на плечо.

Улыбка Корбина появляется в ответ — благодарная, смущенная, облегченная. У него не получались упражнения, а теперь выходят, потому что упражнения стали легче. Мама помогла. Остальные в это время уже переходят дальше, а Корбин топчется на месте.

Другой обрывок.

Отец забирает меня после тренировки и долго говорит с наставником у выхода. «Без лишней жесткости». «Нам не нужны травмы». «Он еще выправится, главное — не отбить желание». Отец сыплет деньгами, использует давние договоренности, приглашает учителей, приказывает купить артефактные мази, редкие сборы. Даже всевозможные проверки переносят в домашний зал, чтобы те прошли без зрителей, чтобы отец сам выбрал, что сообщать другим Домам и что писать в отчете.

Сегодняшняя проверка так и проходит, в малом испытательном зале Дома Даллосов, за закрытыми дверьми. Только семья, мастер Хорн, лекарь и Рейн, который так часто бывает здесь, что уже практически младший член семьи. На подставке бледно светится артефактная сфера. Корбину нужно было взять ее в руки, втянуть ману, прогнать по энергоканалам и вернуть обратно в артефакт. Этим он показал бы вместительность внутреннего резерва, устойчивость каналов и реакцию на мягкое внешнее воздействие.

Корбин кладет ладони на холодную поверхность, пытается выполнить требуемое, но получает резкую вспышку. В груди растекается боль, под кожей — неуправляемый жар. Крик матери, голос Хорна, чьи-то руки, что тянутся ко мне, но не успевают меня подхватить. Удар затылком о каменный пол, темнота.

Мне следовало ужаснуться. Выходит, я умер и оказался в чужом теле. Вокруг толпятся люди, которые знали не меня, а Корбина. В голове лежат чужие обиды, чужие привычки, чужие привязанности, чужое детство и чужая семья. Меня называют сыном, и какая-то часть тела отзывается на это раньше, чем мой разум успевает сказать, что это ошибка.

Лекарь отпустил мое запястье, поднял голову и посмотрел сначала на мать, потом на отца.

— Резерв мальчика нестабилен, — он с заметной осторожностью подбирает слова. — Энергоканалы почти перестали расти, их проводимость ниже ожидаемой для его возраста и происхождения. Реакция на нагрузку чужой маной опасная, что мы сегодня увидели даже на щадящем режиме сферы.

Мать сжала мою ладонь крепче.

— Говорите яснее, — потребовала она, хотя голос у нее дрогнул. — Я не хочу слушать пространные объяснения, когда речь идет о моем ребенке!

Лекарь помолчал, подбирая слова.

— Я не стану утверждать, что боевой путь для него невозможен, потому что в таких вопросах редко бывает полная невозможность, — сказал он наконец. — При текущих данных подготовка Корбина как бойца будет… будет довольно сложной, требующей постоянного контроля. Нагрузки, которые другим его ровесникам по плечу, для него непомерны.

Хорн коротко выдохнул носом. И я вспоминаю, что он говорил об этом уже не раз, а его не слушали.

— Что вы посоветуете? — спросил отец, не открывая глаз.

— Достаточно много, — ответил лекарь. — Я бы запретил работу с внешней маной до подробного обследования, отменил любые упражнения, где нужно использовать резерв, убрал парные техники. На ближайшие недели я оставил бы только восстановление, наблюдение и мягкую физическую подготовку.

Мягкая физическая подготовка? Эти слова едва не довели меня до истерики. Смех сейчас был бы диким и неуместным. Мальчик в этом теле провалил испытание, семья получила подтверждение, что наследник не потянет боевой путь. Да все это уже случилось из-за «мягкой физической подготовки»!

Пока мать всхлипывала и шептала что-то утешающее, я принялся осторожно шевелить ногами. Мне хотелось подняться немедленно, прямо сейчас встать с этого холодного камня, даже если тело рухнет обратно через секунду, даже если все вокруг закричат, даже если лекарь запретит, потому что в моей голове не осталось ничего важнее одного вопроса.

Смогу ли я встать?

— Корбин, — тихо сказала Элина у колонны. Мать резко обернулась на голос, может, готовая скомандовать «не мешать брату», но девочка уже сделала шаг вперед. — Ты правда нас слышишь? Ты помнишь меня? Ты так страшно упал… я думала, ты больше не откроешь глаза, и никто мне ничего не объяснял, только говорили стоять дальше и не мешать…

— Элина, стой там, — сказал отец негромко. — Сейчас лекарь работает, а твоему брату нельзя волноваться.

Девочка остановилась, прикусила губу и быстро закивала.

Я посмотрел на нее и нашел в себе ответ, который принадлежал и мне, и одновременно не мне.

— Помню, — сказал я хрипло. — Ты Элина.

Рейн у двери опустил взгляд.

Я заметил это и неожиданно для себя ощутил, как внутри Корбина болезненно дернулось что-то старое. Рейн тоже переживал. Рейн был здоровым, сильным ребенком, растущим как надо, но он мне не завидовал, не смеялся и не радовался моему провалу.

Хорн повернулся к лекарю.

— Его можно перенести в комнату?

— Через несколько минут, — ответил лекарь. — Сначала я должен убедиться, что судороги не повторятся, и снять остаточное возбуждение в каналах, иначе его будет лихорадить до ночи.

— Судороги? — переспросила мать.

— Краткие, после падения, — сказал лекарь и сразу добавил, видя ее лицо: — Они уже прошли, госпожа Даллос. Однако я хочу, чтобы вы понимали серьезность реакции. Испытание проводили не на пределе, а в условиях, которые были выбраны как наиболее щадящие. И даже так…

Мать посмотрела на отца.

— Эдвин, ты слышишь? Это семейное крыло, закрытый зал. Здесь присутствовал лекарь, проверку проводили без особой нагрузки, и даже так мы едва не потеряли его.

Отец медленно кивнул, посмотрел на меня, и я впервые увидел на его лице не властность, а