Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

которых прислали утром из училища, и по его лицу было видно, что практикантов он уже дважды похоронил и воскресил.

— Ты смотри, что делаешь, — говорил он парню с красными ушами, — ты иглу держишь, как вилку. Вот так возьми. Вот так, я сказал.

Он увидел меня, кивнул через ряд и вернулся к игле, потому что игла была важнее, и это тоже была примета выздоровления, две недели назад в этой зоне никто не учил практикантов, тут было не до будущего. Коровин прошёл мимо с подносом кружек, сообщил мне на ходу, что Аглая Дмитриевна открыла глаза.

У седьмого ряда, на своей койке, лежала Аглая, рядом с койкой, на стуле, спиной к проходу, сидел Тарасов. Судя по щетине и по тому, как он сидел, стул этот он занял не сегодня.

Аглая открыла глаза при мне. Несколько секунд она смотрела в потолок, повела взглядом по сторонам, нашла Тарасова, и первые её слова после недели на границе были такими:

— Аппарат у Ивана свободен?

— Свободен, — сказал Тарасов.

— Тогда чего сидите? Работы мало? — она попробовала приподняться на локте, локоть не послушался, и она отложила это на потом. — Воды дайте. И журнал за неделю, я посмотрю, что вы тут наворотили без меня.

Тарасов усмехнулся и налил воды.

— Журнал завтра, — сказал он. — Сегодня лежать. Это не обсуждается, Шапеева, я тут старший, пока ты горизонтальная.

— Недолго осталось, — сказала Аглая и закрыла глаза, потому что даже на этот разговор ушло всё, что у неё было.

У стола выписки стояла очередь, первая очередь за две недели, которой люди были рады. Немолодой мужчина в пижаме держал в руках выписной лист и перечитывал его третий раз подряд, шевеля губами, и сестра за столом терпеливо ждала, потому что понимала, человек читает не диагноз, он читает слово «выписан» и проверяет, не исчезло ли оно с бумаги.

Ивана выписывали при мне же, через час, из детской секции. Мать его, худая, коротко стриженная после сектора, держала сына за руку, и не отпускала, пока сестра диктовала ей режим и даты явки. Иван слушал вполуха. Под мышкой у него сидел заяц, старый, с потёртым ухом, и на выходе из бокса мальчик обернулся, нашёл глазами Тарасова и помахал ему зайцем. Тарасова ответ кивнул.

Жизнь возвращалась. Она возвращалась в очередях на выписку, в жалобах на компот, в ругани инженера из-за актов, и я шёл через эту жизнь до штабной машины и слушал её, как слушают пульс.

В штабе меня ждала утренняя сводка.

Грач положил её мне на стол без комментариев, я прочёл лист дважды. Сводка была первой честной за две недели, без сглаженных формулировок, округлений в удобную сторону, без строки «данные уточняются». Цифры смертности и цифры выздоровления стояли рядом, колонка к колонке, и впервые колонка «выписаны с улучшением» была длиннее колонки потерь.

За такую сводку две недели назад меня бы вызвали наверх в течение часа. Сегодня наверху сидел человек, который сам велел писать как есть, и это, возможно, было главным итогом ночи после спасённого города.

Подписал я её своим именем и число вывел сам.

— В печать и по зонам, — сказал я. — Как есть, без правок.

— Другой и не готовил, — сказал Грач.

Дежурный офицер появился в дверях, по его вытянутой спине я понял всё до доклада.

— Илья Григорьевич. Вас вызывает Государь.

Принимал Император не у себя. Его кабинет стоял с выбитыми окнами и ободранными стенами, я видел створки, распахнутые для проветривания, проходя по коридору, приём шёл этажом ниже, в малом, тесном кабинете, с одним окном. Серебряный был уже там, стоял у стены с папкой, и по свежей марле на его левой кисти я понял, что перевязку он делал на ходу и сам.

— Садитесь, Илья Григорьевич, — Император указал на стул. — Разговор короткий, у всех нас сегодня длинный день. Первое. Проект «Искупление» закрыт. Утром князь Васнецов лично убрал черновик на дальнюю полку архива. Мы все надеемся, что доставать его больше не придётся никогда.

Я промолчал. По этому проекту прошла одна-единственная подпись, добровольная, и она уже исполнена до конца. Пусть лежит на дальней полке. Возражений у меня не было.

— Что Васнецов? — спросил Серебряный от стены, и по его голосу я понял, что ответ он знает и хочет услышать его вслух.

— Скорбит, — сказал Император. — Скорбит по всем умершим.

Он помолчал, глядя в окно, и следующую фразу произнёс другим тоном, ниже.

— Моя дочь вчера вечером спросила меня, правда ли, что в столице работал тот самый лекарь. Я сказал, что правда. Ксения Александровна помнит вас, Илья Григорьевич, и помнит, полагаю, больше, чем рассказывает отцу. У неё это семейное, — он вернул взгляд в кабинет, и тон сменился на рабочий. — Третье, и главное. Час назад через вашего льва пришла весть.

— Через Ррыка?

— Через него. Хранитель города передал слово в слово, Игнатий Львович записал, — Император кивнул на Серебряного, и тот раскрыл папку. — Совет Старейшин придёт сегодня. Вечером, в семь часов, в тронный зал. Все.

Я не сразу нашёл, что сказать. В прошлом году в Китае духи не пустили Императора Империи на свой порог, отказ был вежливым, я видел тогда его лицо. Сегодня четыре тысячи лет изоляции заканчивались тем, что Совет сам шёл к его двери.

— Они назвали условия? — спросил я.

— Никаких, — сказал Серебряный. — Формулировка из четырёх слов: «Совет придет говорить с людьми». Протокола для такого визита не существует, Илья Григорьевич. Мы его пишем с утра и получается плохо.

— Не пишите, — сказал я. — Духи не читают протоколов. Поставьте воду и уберите охрану из зала, вот весь протокол. Остальное они принесут с собой.

Император посмотрел на меня, и мне показалось, что он это запишет.

— Быть в семь, — сказал он. — Оба. Что-то ещё?

— Да, — сказал я. — Прошу два часа личного времени. До приёма.

Серебряный поднял глаза от папки. Он знал зачем, знал, куда я пойду с этими двумя часами, и промолчал, я был ему отдельно благодарен.

Он не спросил зачем. Он посмотрел на меня и кивнул.

— Идите.

Второй корпус, минус первый этаж, изолятор в конце коридора. Часовой у двери проверил моё предписание и открыл замок.

Изолятор был обычной палатой на одну койку, с которой вынесли всё лишнее. Ни венков, ничего из того, что полагается покойным с положением, положение кончилось вместе с человеком, и осталась койка, простыня и температура по норме морга.

Радулов лежал на койке под простынёй, до груди, лицом вверх. Тело обмыли, бровь заклеили, серую робу