Искушающий яд - Рина Кент
Если не в дискомфорте, то в чем тогда причина того жара, пульсирующего в моих венах?
Сегодня жарко. Точно. Вот почему…
Мои глаза расширяются, когда он тянется свободной рукой к моему лицу. Я вижу все будто в замедленной съемке, словно время остановилось, а его рука движется в параллельной вселенной.
И только когда она касается моего лица, его пальцы обхватывают мою челюсть, а большой палец ложится на уголок моих губ, я кое-что понимаю.
Он намеренно не торопился, будто не хотел меня спугнуть или что-то столь же нелепое.
— Ты прям-таки не знаешь, когда нужно заткнуться, да? — он втискивает большой палец между моими губами, заставляя меня открыть рот, и надавливает на ряд нижних зубов.
И что я делаю? Кусаю его, конечно же. Мои зубы смыкаются на его большом пальце так сильно, что, кажется, я сейчас его откушу.
В этом смысле я как бешеная собака. Полезете ко мне, и уйдете домой без какой-нибудь конечности.
Любой человек с хоть каплей здравого смысла отдернул бы руку.
Но только не Маркус.
Лицо этого сумасшедшего ублюдка омрачено темным блеском, пока он продолжает давить на мои зубы с той же силой, с которой я его кусаю.
Тогда я пытаюсь вытолкать его палец языком. И, пользуясь этим, за долю секунды Маркус распахивает мою челюсть, а затем просовывает средний и безымянный пальцы мне в рот.
Этот ублюдок…
Я готов откусить их ему к чертям собачьим, но он проталкивает их до самой глубины моего горла и впечатывает мою руку над головой в грубый камень.
Тошнота подкатывает к горлу, а на глаза наворачиваются слезы. Я жду, когда меня накроют жалкие воспоминания.
И жду.
И жду.
Но ничего не происходит.
Я слишком перевозбужден, чтобы прятаться в своей голове.
— Вот что бывает, когда ты слишком много болтаешь, Престон, — он проталкивает пальцы глубже, поворачивая мою челюсть большим и указательным пальцами, чтобы выбрать угол получше. — В следующий раз я засуну свой толстый член в эту красивую глотку.
Я издаю стон, пытаясь откусить его гребанные пальцы, но то, как он растягивает их у меня во рту, не дает мне даже нормально дышать, не говоря уже о чем-то другом.
— Тш-ш… расслабься, малыш. Контролируй рвотный рефлекс.
— Пошел ты… — мычу я сквозь его пальцы, но не уверен, что он это слышит.
Маркус смеется себе под нос, и этот звук такой же пустой, как и его несуществующие манеры, пока он проталкивает палец в самую глубину моего горла.
У меня срабатывает рвотный рефлекс, и он отстраняется.
— Дыши медленно, через нос. Не давись.
Его приказ вызывает два разных чувства внутри меня. Первое — я выбью все дерьмо из этого мудака за то, что он посмел говорить со мной в таком тоне.
А от второго чувства, которое я никак не могу понять, все мое тело расслабляется, а вдохи и выдохи становятся более глубокими.
Это инстинкт самосохранения же, да? Мое тело понимает, что мне нужно выжить, чтобы выбить всю дурь из этого мудака.
Вот ивсе.
— Хороший мальчик, — эти грубые слова наполняют мои уши, словно афродизиак.
Призрачный холодок пробегает по моей спине, холодный и интимный, как поцелуй смерти.
— Ощущение твоего горячего маленького ротика так сильно меня возбуждает, малыш, — он прижимается ко мне всем телом, его мускулистые бедра и безошибочно узнаваемый бугорок между ними вплотную прилегают ко мне.
Ох, блять.
— И что тут у нас? — он трется своей эрекцией о мою. — Похоже, твой член тоже встал.
Он облизывает мою нижнюю губу.
— Как насчет того, чтобы ему помочь?
Глава 15
Престон
Блять.
Черт возьми.
Почему я вообщевозбужден в такой момент?
Я шумно выдыхаю, когда жар разливается вдоль позвоночника и приливает к ушам.
В голове не укладывается, почему рядом с Маркусом я страдаю от постоянных внезапных эрекций.
Онпарень.
Невыносимый парень, которого яненавижу всеми фибрами своей души.
Мой член вообще в курсе? Судя по тому, как сильно он твердеет, пока Маркус трется своей длиной о мою, явно нет.
Трение до безумия грубое, и, несмотря на разделяющую нас ткань, искры удовольствия прошибают меня с таким возбуждением, что перехватывает дыхание.
Сердце екает, а все тело напрягается, заставляя кровь приливать к паху.
— М-м-м, — звук, который вырывается из моей груди, звучит слишком нуждающимся, слишком чуждым.
Это простоне я.
Я наотрез отказываюсь верить, что могу издавать такие звуки.
Но затем он снова скользит своим членом по моему одним резким, выверенным движением.
— Ты чертовски отзывчив для простогоприкосновения жалкой мухи. Видел бы ты свое возбужденное лицо — незабываемое зрелище.
— Перестань смотреть…
— Но мне нравится на тебя смотреть. Впрочем, не больше, чем нравится тебя касаться.
Нопочему?
Почему ему нравится меня касаться, когда меня от собственной кожи бросает в дрожь? Чаще всего мне даже кажется, что она существует отдельно от моего тела, так почему он смотрит на меня так, будто я полноценный?
— Если я сейчас залезу к тебе в штаны, то почувствую, каким мокрым ты стал для меня, малыш? — он двигает пальцами взад-вперед по моему языку в том же ритме, в котором трется о мой член.
И поистине невыносимо то, насколько трудно мне сосредоточиться. Мой рассудок словно отключился, и я никак не могу привести его в чувство.
А может, нехочу этого делать.
Ведь даже несмотря на то, что он зажал мое запястье над головой, я все еще мог вырваться, не говоря уже о том, что вторая моя рука сейчас бесполезно висит вдоль тела.
Вызовите полицию — я хочу заявить о самозванце, который захватил мое тело.
— Посмотри, как пульсирует твой член, — он понижает голос до хриплого рыка. — Такая послушная маленькая шлюха.
— Пошел ты… — бормочу я, но в итоге издаю стон, потому что мой член ноет, а предэякулят заливает боксеры. Яйца напрягаются, требуя реального трения.
— Давай, малыш. Достань наши члены.
Мои глаза округляются, но я все равно не двигаюсь, а затем один раз мотаю головой.
Ни за что, блять, я лично не стану участвовать в этом гребаном дерьме, от которого кончает этот мудак.
Ну, я тоже от этого кончаю, но активно участвовать в этом гейском спектакле точноне собираюсь.
— Рука свободна только у тебя, — продолжает он ласкать меня, прижимаясь бедрами и членом к моим так плотно, что не вдыхать его запах просто невозможно.
А нотки кожи и леса добавляют только большей эротичности.
— Нет, — слово срывается слабым шепотом, пока моя
