Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников
Одна ему лично:
Мурлыга! Прости меня. Но дальше было бы хуже. Я тяжело-больна, это — уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик.
Другая к Асееву и сестрам Синяковым:
Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сестры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь — просто взять его в сыновья — и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю.
И третья:
Дорогие товарищи! Не оставьте Мура… Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мной он пропадет…
…Когда сначала пахнет дымом, а потом пылью, ко-гда начинает плыть по деревьям первая зеленая мелкая сволочь, когда вся эта салатовая древесная сыпь тебя очень тревожит (особенно в сумерках), когда вечера становятся длинными, а улицы полупустыми, — в общем, в апреле — всегда повторяется одно и то же.
Идешь по еще не загустевшей весне и думаешь, что ничего не дождался. Что то, что тебе было нужно, не случилось. «Того, что надо мне, того на свете нет» — вот, условно говоря, что ты думаешь.
…Как из могилы, из праха, из быстрой апрельской дымки…
Апрель вообще для этого — для тоски об инаком. Такое у него, видимо, назначение. Он тоже, наверное, хотел — иначе. Притворялся бурным цветеньем или встречей. Не получилось.
Ну да. Это мы уже проходили.
К тебе, имеющему быть рожденным
Столетие спустя, как отдышу, —
Из самых недр — как на смерть осужденный,
Своей рукой пишу:
— Друг! не ищи меня! Другая мода!
Меня не помнят даже старики.
— Ртом не достать! — Через летейски воды
Протягиваю две руки.
Как два костра, глаза твои я вижу,
Пылающие мне в могилу — в ад, —
Ту видящие, что рукой не движет,
Умершую сто лет назад.
(Из стихотворения «Тебе — через сто лет», 1919)
На губах у тебя — пыль. А в карманах у тебя — кулаки и крошки. И все это чудо красоты и чистоты, вся эта чужая сегодняшняя любовная жизнь, которая прошла мимо тебя, поманила облаком, но не остановилась, не почла честью, не далась, не улыбнулась, — вдруг обернется на тебя через сто лет и позовет по имени. «…Из весеннего дождливого дня, из прибитого праха, из будущей апрельской дымки…»
Дайте мне то, что хочу, моих зверей, мои яблоки и мои веселые сковородки, и я покажу вам, как умею быть счастливой!
Не дадут. Потому что уже сейчас дали. И именно здесь. Сколько можно?
Не нашим иллюзиям. И не нашему своеволью. А — нам. А что ты, собственно, сделал, чтоб быть счастливым? — «Я? Ничего не заметил». Мы все ничего не заметили.
Потому что наша мечта о счастье была как силуэт керосиновой лампы, вырезанный из светящегося шара. Представьте: стоит в воздухе светящийся шар, сгусток смысла и энергии (ну, пусть как шаровая молния, чтоб ограничить его объем, — не солнце же представлять).
И ты берешь черный лист бумаги, не пропускающий света, ставишь его перед шаром (как ширму) и потом вырезаешь в середине фигуру. Вообще-то, это может быть что угодно: олень, собака, машина, мужчина, женщина, РАО «ЕЭС», но я предлагаю — лампу.
Почему-то вижу ее керосиновой. Во-первых, фигура красивая, с окружьями и прямыми, во-вторых, тоже какой-никакой источник света. И это — правда. Так как этот силуэт вырезанной из черной бумаги керосиновой лампы тоже светится. Когда наводишь его на шар. В рамке из черной бумаги — особенно ярко.
Только это не весь шар. И керосиновая лампа — это не ты. И не я.
Это просто какая-то ерунда. Бессмертный апрель.
Со мной в руке — почти что горстка пыли —
Мои стихи! — я вижу: на ветру
Ты ищешь дом, где родилась я — или
В котором я умру.
На встречных женщин — тех, живых, счастливых, —
Горжусь, как смотришь, и ловлю слова:
— Сборище самозванок! Все мертвы вы!
Она одна жива!
Я ей служил служеньем добровольца!
Все тайны знал, весь склад ее перстней!
Грабительницы мертвых! Эти кольца
Украдены у ней!
О, сто моих колец! Мне тянет жилы,
Раскаиваюсь в первый раз,
Что столько я их вкривь и вкось дарила, —
Тебя не дождалась!
Интересно вот что. Можно тосковать о несбывшемся, мучить себя и других, сочинять километры писем (схожих между собой, хоть пишешь, вообще-то, разным адресатам: удивительное равнодушие), не различать по-настоящему лица (а иначе как объяснить, что с разными людьми — все одно и то же), писать гениальные стихи, самоубиться или спиться, но так и не догадаться, что нельзя отнимать у другого человека (хоть через сто лет, хоть через пятьдесят, хоть сейчас) право прожить свою жизнь.
Что нельзя (даже в самом самовластном роскошном расплакавшемся сне) пожелать человеку пережить такой же тупик. Такую же безысходность.
Что нельзя хотеть (нельзя позволить — себе, именно себе, а кому еще ты что-то можешь не позволить?), чтобы кто-то другой задыхался на твоей могиле или в переулке, где ты когда-то жил, от загробной тоски по такому же несбывшемуся. Невозможному. А значит, ненастоящему. И удушливому, как гроб или коробка.
Как бы твоя жизнь ни была гениальна или прекрасна. Потому что нет ни прекрасных, ни гениальных жизней. А есть только способность (попытка, усилие) свою судьбу — перевязать.
И грустно мне еще, что в этот вечер,
Сегодняшний — так долго шла я вслед
Садящемуся солнцу, — и навстречу
Тебе — через сто лет.
Бьюсь об заклад, что бросишь ты проклятье
Моим друзьям во мглу могил:
— Все восхваляли! Розового платья
Никто не подарил!
Кто бескорыстней был?! — Нет, я корыстна!
Раз не убьешь, — корысти нет скрывать,
Что я у всех выпрашивала письма,
Чтоб ночью целовать.
Сказать? — Скажу! Небытие — условность.
Ты мне сейчас —
