Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

улыбка не сходила с его лица. Если в деревне за эту улыбку его считали придурошным, то на службе благодаря ей он числился бравым солдатом.

На двадцать шестой неделе, как раз перед самым окончанием учебки, его вызвал комбат, щурясь от дымящей папиросы в уголке рта, окинул солдата испытующим, пристальным взглядом от шапки до начищенных сапог, перекинул папиросу в другой угол губ, затем раздавил окурок в пепельнице и, кашлянув, спросил:

– Жениться будешь?

– На ком? – удивился Васька.

– Как это на ком? – вспылил комбат. – Забрюхатил доярку, она ваш военкомат и нашего полковника задолбала, а тот меня: будто без печати на заднице родить не может. В общем, обстановка такая: даю десять суток отпуска и дорога туда-сюда, вернешься без печати на залупе – посажу на десять суток с прицепом! Ясно?

– Так точно! – вытянулся в струнку Васька, с уставной улыбкой на ширину приклада, до конца еще не понимая, что вскоре может оказаться дома и больше чем на полмесяца скоротать срок до дембеля.

– Тогда собирайся и к писарю за отпускными! – И едва Васька развернулся носом к двери, спросил в спину:

– Знаешь хоть, кого настрогал?

– Никак нет! – всем телом развернулся Васька. С Зинкой он не переписывался, а что перед призывом она прошипела про беременность, всерьез не принял: Халда она и есть Халда.

– Дочку! Бракодел!

«Да хоть лягушку!» – подумал он, будто на крыльях, влетая в опостылевшую казарму, за отпуск до полугода службы готов расписаться с любой ведьмой не то что с Зинкой Халдой, поскольку жизнь после дембеля представлялась ему сплошным счастьем и, казалось, никакая печать омрачить ее не может.

Кончался март, в ясные деньки весеннее солнце к полудню развезло лужи. В балахонящей сарафаном шинели Васька вышел из автобуса и с удовольствием зашлепал по грязи начищенными кирзачами. Воскресный день, тишина, запах тающего навоза и силоса волновал грудь, каждая новая штакетина умиляла, будто не был дома много лет.

– Халбанур! – заорал одноклассник Федька-тракторист, получивший отсрочку из-за сломанной ноги.

Нос крючком, чуб торчком! Его жесткие, густые волосы шаром окружали голову, как иглы ежика. Они не поддавались насилию расчески, и Федька с малолетства стригся наголо, потом быстро обрастал, недели через две у него опять появлялся приличный шар волос. В синей майке, трикотажных штанах и опорках дружок выскочил из подворотни, как черт из табакерки, схватил Ваську за рукав шинели и потянул в дом. Здесь по случаю воскресенья еще только позавтракали, мать домывала посуду. Она ругнулась, когда Федька вытащил из-под стола банку, но взглянула на улыбавшегося Ваську и смирилась. Он выпил стакан сладкой, не добродившей браги, крякнул и потянулся к шинели.

– А по второй? За родителей! – Федька кивнул на мать, выставлявшую на стол закуску из квашеной капусты с брусникой.

– Выслужил отпуск, или Зинка выпросила? – настороженно спросила она, сама присаживаясь за стол.

– Халда! – весело тряхнул головой Васька.

– Думаешь, от тебя родила? – вкрадчиво насупив крылья острого носа, спросил Федька и смущенно отвел глаза.

– Да хоть бы и не от меня! – бесшабашно тряхнул стриженой головой солдат. – Знаешь, что такое отпуск на двадцать седьмой неделе, на сто восемьдесят пятом дне?.. Это песня!

– И что? Там так плохо?

– Жить можно! Не голодаем, не перерабатываем, но скука и тоска, хоть вой. С подъема до отбоя, день, что год. По минутам считаешь, когда кончится. День прошел – и хрен с ним! А тут вдруг, – распахнул руки.

– А все же не с тобой одним гуляла, сучка бесстыжая. – Хозяйка с укором взглянула на сына, тот смутился, посмурнел, резко вскинул непомерно большую голову от торчавших волос:

– А по второй? – неуверенно напомнил, наполняя стаканы. – За родителей!

– Нет! К отцу! Как он? Вышел из тайги?

– Вчера видела в магазине!

– Ну, по половинке! – опять напомнил Федька.

Мать ругнула сына:

– Что пристал к человеку? За родителей выпьет с отцом.

Улыбаясь во всю ширь рта, Васька шел по улице на свой край села. Из домов выбегали земляки, трезвые, похмельные, зазывали, но он упорно шагал к отцу и бабушке. Увеличивалась толпа знакомых, идущих следом. Васька радостно ввалился в родной дом, втянул в себя его особый дух, обнял отца, с бородой и гладкой лысиной, расцеловал прослезившуюся старушку, скинул шинель и сел за родной, чисто выскобленный стол без скатерти. Толпа знакомых расселась кто на чем, приглушенно загалдела в предвкушении праздника. Отец достал ветхозаветную четверть с самогоном, стаканов на всех не хватило. Гости недоуменно засуетились, собираясь к соседям за посудой. И тут в дом вломилась Зинка Халда.

– Я что, для вас ему отпуск выбивала? – закричала с порога. Схватила с вешалки солдатскую шапку и нахлобучила Ваське на голову. Требование Зинки показалось ему справедливым, он послушно сунул руку в рукав шинели и на миг замер с удивленным лицом.

– Сегодня же воскресенье!

– Ничего, распишут! За то им деньги платят!

Васька оделся, Зинка подхватила его под руку и поволокла в сельсовет. Толпа гуляк, надеющихся на широкий свадебный разгул, шумно шла следом и все прибывала. В сельсовете Халбанура с Халдой встретили с неожиданными почестями: новая секретарша из их одноклассниц в суконном пальтишке, накинутом на плечи поверх платья, и сам председатель в теплых сапогах и бостоновом костюме со сбитым набок узлом галстука. По случаю воскресенья печку в сельсовете не топили.

Секретарша взглянула на бывшего одноклассника с печалью и сочувствием, взяла его военный билет, полистала и с недоумением протянула председателю:

– Графа «семейное положение» имеется, а подпись и печать ставить некуда.

– Председатель, судя по виду, уже опохмелился после вчерашней баньки, был весел и говорлив:

– Шлепни ему на лоб, чтобы издали видели! А надпись «холост» зачеркни.

– Э-э-э! – озадаченно помялся Васька. – Комбат приказал без печати не возвращаться. Пригрозил губой на десять суток с довеском за дорогу.

– И куда же ее ставить? Уж он-то должен знать про военный билет.

– Приказал на залупу! – ничуть не смутившись, ответил Васька с обычной улыбкой.

– Поставим! – хохотнул председатель. – И справку с печатью дадим.

Молодые расписались в журнале, терпеливо выслушали поздравления. Толпа, набившаяся в сельсовет, восторженно завыла «Горько!» Зинка припечатала Ваське звучный поцелуй прямо в губы с таким видом, будто бросила: «А подавитесь!» Васька окинул собравшихся селян рассеянным взглядом, не увидел среди них отца и бабушку, подумал, что долг за отпуск он погасил, и на том все кончится. Но Зинка крепче подхватила его под локоть и поволокла к своему дому. На крыльце она обернулась к толпе, роптавшей что-то про свадьбу:

– Приходите в четверг! А нынче отец должен увидеть дочку.

– После дождичка, что ли? –