Груманланы - Владимир Владимирович Личутин
Голод царствовал на Севере, но Москва ничем не могла помочь, смута выгребла все столичные закрома, бандитские шайки и польские шляхтичи бродили по дорогам Руси, появлялись на Мезени, Холмогорах, Каргополе и тащили в свои возы все, что плохо лежит.
* * *
Я ведь тоже не бывал на Ямале, не попадал туда ни морем, ни волоками, не тянулся пеши через Камень, ни на собачьей упряжке, ни с оленными ненцами, чтобы угодить в сказочный острожек, откуда в царские кладовые везут через Мезень и Соль Вычегодскую тысячи соболей, – но появился на белый свет через триста лет после тех исторических событий, когда мои предки плавали на Матку и Грумант: я самой душою, самой мистикой преданий, живущих в моей крови, представляю, с какими трудами давалась каждая верста по ледяной пучине. Как терпела и страдала человеческая плоть в долгую зимнюю ночь в снежной яме под выворотнем елушки, под брезентовым буйном в карбасе на зверобойке, как неотвратимо обдирало стужею лицо и все тело, как остамевшие от звериного боя и ножа-клепика пальцы крючило и стягивало к долоням от кровавых освежеванных тюленьих туш, когда промысловая одежда от звериной слизи по грудь в сале и требухе…
…Отчего Господь даровал «груманланину» на прокорм морскую ледяную пашенку, чтобы мужик с неимоверными трудами снял с нее свой небогатый урожай, за этот достаток в семье, обрезая цветущие годы в такой короткой судьбе, где, казалось бы, не могло найтись места ни песне, ни старине, ни былине, ни сказке, ни потешке, ни топотухе, ни хороводной плясовой, – так должна была заскорбеть усталая душа помора от такой немилости… Но арктический водоходец жил Господом и кланялся ему до крайнего часа…
* * *
По Москве ходили слухи, что у Карского моря мужики по золоту в сапожищах бродят, а девки соболей коромыслами бьют, когда идут к роднику по воду. Зовут то место «Златокипящая Мангазея», а путь туда запечатан нечистой силою, а в воротах на Ямал стоит караулом «Золотая Старуха с ребенком на руках» – мировая Мать.
Самый древний путь в Сибирь шел по реке Мезени, в устье которой стояла слободка московских сокольников, поставлявших охотничью птицу, уже прошедшую первую науку у мезенских помытчиков; везли в коробах на зимних возах в столицу на царский двор, в кречатню на выучку, а оттуда белый сокол шел по Аравии, Персии и Египту, в Китай и Индию как самый ценный подарок. Так вот этот арктический путь шел мимо Сокольни Новой, которая выросла в Окладникову слободку, так вот самый торный путь по Северам шел мимо моего родового дома Личутиных, которого нынче и не вообразить даже: наверное, двужирная бревенчатая изба на речном угоре, крытая строганым еловым тесом, с кирпичной дымницей. Но из печи дым шел через избу в полые, открытые настежь двери и продух в стене, – кушная зимовейка топилась по-черному, стены и потолочины были черными от сажи, как и во всех поморских домах, ибо зима в Приполярье долгая, обжорная, и слобожане прижаливали дров…
Трудно сказать, откуда спустились по реке Личутины, из Москвы или Новегорода, может, из Словенска со вторым потоком южных скифов-чуди, пришедших через Белоозеро, Онегой к Белому морю. Конечно, если плотнее заняться историей рода, то можно обнаружить начало моей родовы, но я-то исследую не свое имя, а биографию русского сословия груманлан, составивших славу Отечества, сыгравших огромную роль в создании Русского государства, ибо из них практически и вышли все покорители неизведанного сурового пространства от Камня до Сахалина и Северной Америки. В моих словах нет излишней похвальбы, но можно приоткрыть путь русского племени, который усердно скрывают от нас кобыльники и чужебесы, распускающие о России самые дурные слухи…
Не в природе русского крестьянина записывать, где был и чем занимался на путях, какие переживал трудности. И потому, скитаясь в дальних землях, испытывая нескладицу морских приключений, мезенский помор так и погибал в безвестности, свою мужественную судьбу, неукротимый характер унося с собою в Ледяной океан. «Мезенский промышленник, – это человек подвига, – писал о поморах шведский мореплаватель Норденшельд. – Он погибал, так и не открывая народу последних страниц своей биографии, не жалуясь на превратности суровой судьбы».
Считается по записям, что князь Мирон Шаховской срубил острожек Мангазею в 1601 году в трехстах верстах от устья реки Таз. Но поставил-то острожек не на пустынной болотине у реки Мангазеи, а на обжитом мезенскими поморами зимовье, где поморы-промышленники не одну сотню лет хаживали в Тазовскую губу и на Обь, поддерживали в исправности Пезский волок – единственную дорогу в полуночную страну…
Так вот мезенский ход начинался по Двине, оттуда на Пинежку-реку, торговые кочи с грузами перетаскивали бурлаки на Кулой, спускались малыми судами до Белого (Молочного) моря, на приливе заходили в Мезенскую губу и уже просторною рекою, преодолевая многочисленные коварные мели и перемелья, подымались к Сокольне, чтобы обменять кули с хлебом и солью на моржовое сало, медвежьи шкуры, песцовые и соболиные меха, битую боровую птицу. Меняли, наверное, столько, сколько понадобится в неторной долгой дороге, которая порою длилась не одно лето. Наверное, промышленники на кочах заходили в Иньков ручей, разделявший зимовье на две слободки со стрелецкой вахтой, охраняющей сокольню и таможню от самодинов. Отловленную на гранитных склонах Матки, Груманта, Вайгача, Колгуева, в тундрах Канина Носа и Ямала драгоценную птицу с большою осторожностью и под великой охраною везли зимою в столицу на царский двор… А мезенские помытчики продолжали промышлять соколов и кречетов, и достойная царская служба ловчих и сокольников продолжалась, пока помору позволяло здоровье.
Но по всему к Уралу был и другой, более прямой путь. Им пользовались мезенцы и лешуконцы еще после войны. От Усть-Пинеги на Лешуконье, оттуда спускались вниз на кочах до Дорогой Горы и сворачивали на Пезу на долгий волок до кушных изобок, где и волочили по каткам, на собаках иль оленях мелкую морскую посуду.
У Сокольни в устье Мезени был долгий срок, хотя никакие летописи и записки подьячих никак не подтвердят его, а понять возраст государевой службы на берегу Скифского океана можно лишь знанием арктической жизни, поморского устава, русской истории, обычаев и обрядов Средневековья, росписью княжеского двора, где порядок службы, даже самого малого чина, узаконен до каждой мелочи и переступать дозволенные границы
