Груманланы - Владимир Владимирович Личутин
«Трудное дело – наш промысел морской», – скажет любой помор. Но промыслом твердо руководить надобно. Не криком работа на море стоит, каждому свое дело и место дай. Артель дружной работой крепка. Бездельному в артели места нет. Жизнь в артели по одному закону-артельному.
Но мезенцы чаще ходили на зверобойку бурсою, все приготовляли сообща, лодки особые, карбасы-семерники на полозьях, чтобы волочить по льду промышленную снасть, обговаривали охотники меж собою, кому что взять. Юровщика выбирали сами из своей среды. Опытного зверобоя, который не промахнется в море. Бурса работает на льду, на залежках зверя. Тут за всем надо особо следить: за тюленем, чтобы не кинулся на убег, окружить, отвадить от чистой полыньи; за льдом, за ветром, за водами, ведь работа не на земле, а вдали от дома. Льды шевелятся, ждут, откуда подует ветер – отдорный, иль в зубы, иль обжимной, начнет торосить, когда с визгом, треском и грохотом трутся льдины ребрами, встают торчком, как медведи, лезут друга на друга в споре за бабу, грозятся загнать в морскую пучину такого крохотного человеченку. Картина не для слабонервных…
Со всех румбов задувают зимою студеные ветерочки, и сразу за всеми не уследишь, какой возьмет верх; север, иль полуночник, иль на шалоник завернет. А холод, на море, Господи помилуй, спасения нет от него, сквозь одежду пробивает каждую костку, вот и мечешься, как окаянный, мокрый от шеи до пят от морского рассола, одежда в сукровице, жире и звериной слизи… Пока бегаешь, ничего вроде не чуешь, как глухой и немой, такой азарт забирает, вот и жарко тебе… В себя никак не вернуться в таком заполошном угаре. И все мужики в подобном чувстве. Какие там перекуры, перетолки, чтобы прохлаждаться на льдине спустя рукава. Это после, дома с бабой, на перине будут тебе сердечные беседы, «пока детишка спит».
Но остуда придет, когда стаскаешь юрово к лодке; уже ввечеру возле карбаса начнет остывать промышленник, по хребтине пойдет озноб, а костерок едва пышкает (на зверобойке прижаливают дровец), как ни жмись к огоньку, и не дождаться, когда в котле закипит пашенцо, ведь в брюхе с раннего утра ни корочки хлебенной не позобано: и в сухое не переодеться пока, надо до крутых потемок еще освежевать последних лысунов, завернуть сало в шкуры, приготовить «кожу» для обратной дороги домой… Казалось, проклял бы такую жизнь и бурсу эту, ноги больше не будет в море с этим людоедским промыслом, но приходит новый февраль, и опять верстается мезенский мужик в бурсу; ведь за спиной семья, которую надо кормить.
* * *
Но артель тяже бурсы, где все идет по обычаю и заповеди, все в поровенку, одно хлебово, одинаковый пай, а в артели больше по закону, жмет покрутчика хозяин, хотя вроде бы и нет его на глазах, он там где-то, не в глухой темени Груманта, а в Окладниковой слободе иль в Архангельске, но каждый работник по найму чувствует его постоянный надзор; хозяин всегда в памяти, он тенью стоит за кормщиком, который каждый день всех понукает на работу, перед сном подсчитывает Макаль добычу, прикидывает на пальцах, сколько при удачном промысле положит ему в приварок богатеня, и какие целковые привезут семье его ребята-покрутчики, и хватит ли им того нажитка расплатиться с забранным долгом. Вот и гнут спину покрутчики в жуткую темень и в светлый вешний осиянный день, когда при слепящем солнце одеваются вершины Груманта в золотые ризы…
Не дает Проня Шуваев залежаться Петрухе, толкает в «бачины», де, хватит, барин, валяться, дуть в норки, вставай на молитву, благодарить будем соловецких угодников Зосиму и Савватия, что помогли дожить до утра в полном здравии: кто рано встает, сынок, тому Бог подает; а кто поздно встает, у того Сатана гроши отымает. А и верно, что кулемники ждут охотника, песцы жируют после пурги, рыскают тухлых моржовых сальных обрезей, успевать надо, пока снова не завьюжило. Тут прямой убыток. Прав Проня из Нижи: чего попадать на Грумант на экие страсти, чтобы прохлаждаться? Валяться в постели можно и дома.
«И нынче не приходила Знобея. Наверное, пугал Проня из Нижи», – так решил Петруха. Не мог парень знать, что еще в прежние годы девка-лихоманка однажды повадилась к Проне похаживать, пробовала задушить в объятиях, да ничего не вышло. Какой-то заклянутый, твердый, будто отломок гранита, оказался поморец; вроде бы искры и летят, а не вспыхивает мужик, всегда на зубах у него молитовка. Вот и злилась девятая иродова дочь, что и этот мальчишка выскальзывает из ее рук. Уж больно сладенький отрок, видом как бы ребенок еще, а во всем остальном ярый мужик, устали не знает, такой бессонный. И почувствовала Знобея, что понесла от парня: так хотелось, чтобы Петруха остался с нею. А с Проней не сладить; он колдовские запуки знает, и заговорное слово, и насылы по ветру, и землю отворяет, и духов древних призывает, когда поет былину, и тогда со святыми знается.
Проня стащил с Петрухи такую угревистую овчину, полную сновидений. Тут уж не до баловства: не время цепляться за окутку, когда над тобою стоит твой спаситель и благодетель, которому кланяется в пояс весь Зимний Берег. А мальчишке собраться в дорогу – только подпоясаться; второпях, молча, поверх бурзунка насунул малицу, маличную рубаху, за опояску заткнул нож, вачеги – промысловые рукавицы с надолонками (ладони, обшитые кожей), на голову шапку-мезенку с длинными ушами, на ноги пимы с липтами (чулки из шкурки новорожденного олененка). Вот и весь сряд: готов парень на промысел даже без «шамовки». Харч на два дня старшой уже сложил в кису – дорожный мешок, туда же бурак со «ставкой» и корчик с морошкой: на промысле свои законы: идешь в дорогу на день, бери еды на неделю. Отправился на неделю, запасайся на месяц…
«Давай, садись за стол да поснедай, – остановил горячку Проня. – Пропусти в брюшишко горяченького, абы теплого… Не на гульбище, Петруха, ладим лыжи, а по работы благословенные, за-ради Господа нашего Иисуса Христа да соловецких угодников… До ужны-то сколько еще страдать… Я тут хлёбова спроворил. Да выпей «ставки» и всю мороку выбрось из головы на ветер, дунь да плюнь и оградись крестом. К тебе лезут, а ты на него, вражину, крестом…»
Погрузили на чунки приваду – моржатины и сала тюленьего, промысловый снаряд, буйно – покров на случай погоды, метели, а хуже того, пурги и вьюги, будет чем укрыться, из покрова выстроить на ночевую балаган
