Курск и Белгород. Дуга столетий - Станислав Александрович Минаков
* * *
Один из крупнейших мастеров современной поэзии С. Кекова была представлена на вечере в «Технологе» песней на ее стихи, написанной коллегой по Саратовской консерватории, где преподает доктор русской филологии профессор Кекова, руководителем вокального ансамбля И. Егоровой. Из цикла, написанного поэтом в период Русской весны 2014 года, в коем современные события даны с библейской подсветкой:
Настиг нас, грешников, час такой,
такая пришла пора,
что горе, льющееся рекой,
блестит, как вода Днепра.
«Поднимайте знамена против стен Вавилона», – метафорически взывает Кекова, живущая на Волге, соединяя две русские духоносные артерии – Волгу и Днепр, на которых и между которыми создавалась в течение последнего тысячелетия Русская цивилизация.
На следующий день на встрече авторов сборника «Я – израненная земля» с читателями Белгородской деловой модельной библиотеки было прочитано стихотворение С. Кековой из этого сборника, с эпиграфом из Иоанна Богослова – «…Отныне блаженны мертвые, умирающие в Господе» (Откр. 14:13):
В Киеве уже цветут каштаны,
с мостовой дождями смыло кровь.
– Ты мне, друг, для каждой новой раны
по свинцовой пуле приготовь.
Кажется, что смыты все улики,
в чистом небе носятся стрижи,
но слышны над Украиной крики:
«Москалей проклятых на ножи!»
Наточила лезвия осока,
и в лампадах кончился елей,
залита земля Юго-Востока
кровью этих самых москалей.
Сквозь вселенский ужас украинский
видно, как с ухмылкой воровской
медленно колдует пан Бжезинский
над великой шахматной доской.
Вспомнили и о том, что пан Збигнев в Харьковском университете в 2005 г. говорил: мы успокоимся, когда танки НАТО будут стоять у границы Белгородской области. И атака на последний оплот антизла – православие – ведется сегодня с новой силой, по заветам того же пана. Примечательно, что спустя полдня после прозвучавших в Деловой библиотеке строк пришло сообщение о смерти З. Бжезинского.
Уроженка Харькова и выпускница ХНУ имени Каразина Анна Долгарева знает о войне не понаслышке. Предметность и точность детали у этого молодого поэта в самом деле не надуманны, а продиктованы, как сказал бы Достоевский, «реализмом действительной жизни»:
В гильзу от АГС помещается 20 грамм
в данном случае – виски. Мы пьем без звона,
ветер с востока хлопает дверью балкона.
Пьем за тех, кто более не придет к нам.
…
Сентябрь начался, с востока идет гроза,
молчат минометы, автоматы притихли даже.
Один комроты, смотря на меня, сказал,
что мечтает увидеть женщину не в камуфляже.
Здесь земля отверженных, нам уже от нее не деться,
ветер степной пахнет смертью, мятой и медом.
Мы пьем за любовь, за правду, за счастливое детство,
пьем, не чокаясь, из гильз от гранатомета.
У Анны свои счеты с нынешней войной, отнявшей любимого человека и несущей тысячи смертей. Война открывает шлюзы для страшной, непостижимой, но подлинной, высокой поэзии, в данном случае ассоциативно отсылающей нас к аналогичным шедеврам Великой Отечественной – Симонова, Эренбурга, Гудзенко:
Друг мой, ты слышишь, – не называй врага
по имени и не помни его лица.
Нет у врага ни матери, ни отца,
нет во враге ни ребенка, ни старика.
Будешь стрелять во врага, так сразу стреляй,
бойся промедлить, в сторону отойти.
Нет у врага ни памяти, ни пути,
нет у него ни мая, ни февраля.
Ибо же, если увидишь его лицо,
северный ветер поселится внутрь тебя,
будет в тебе ходить, изнутри скребя,
тонкое неизвлекомое сверлецо.
Ибо придется купать тебя в молоке
и роднике сорок по сорок раз,
ибо придется отшептывать черный сглаз,
воском отлить, а воск утопить в реке.
И все равно не поможет, будет крутить,
ныть на погоду, где-то в костях свербя.
Не узнавай врага, пожалей себя.
Нет у врага ни памяти, ни пути.
Это ад воочью, поскольку на этой «странной» войне русским приходится убивать русских.
Составитель убедителен и в своем наблюдении, что «изумляющая в формулировках и безупречная в исполнении поэзия Андрея Дмитриева – человека, чьи стихи, написанные задолго до начала войны, оказались до какой-то мучительной уже степени пророческими».
Андрей Дмитриев (род. 1972), уроженец донецкого городка Доброполье, с журфаком Киевского университета за плечами и харьковской двадцатилетней пропиской, сказал задолго до донбасской войны (стихотворение «Это шахтный ствол, это клеть дрожит…»):
Нам – довольно Пруста среди зимы.
Нам бы – лишь боярышника кусты…
Но придем к шахтерам – просить взаймы,
исчерпав лексические пласты.
Чтоб, когда им скажут: «Всему хана.
Трепыхаться дальше – какой резон?» —
коногонки луч натыкался на
запредельный угольный горизонт.
….
Горнякам знаком ядовитый газ
и взрывная взвесь распирает грудь.
Я хотел бы с ними нащупать лаз,
ускользнуть отсюда – куда-нибудь.
И когда все станет огнем гореть,
их чумазый ангел проявит прыть —
на поверхность где-то поднимут клеть:
…и цветет боярышник, так и быть!
Имеющий греческие приазовские корни А. Дмитриев – еще до 2000 г. провидел грядущие события. Например, в стихотворении «Пограничное состояние»:
Мы посмотрим еще, чья бумага
дольше вытерпит, позже сгорит.
Я сбегу из-под вашего флага.
Соскочу с безнадежных орбит.
Так и брызжет слюной с никотином,
издавая хронический рык,
власть фригидная с «гэ» фрикативным.
Так и вырвет мой грешный язык.
Со строкой про фрикативное «гэ» любители русской словесности вспомнят знаменитого харьковчанина, фронтовика Великой войны Бориса Слуцкого, с его стихотворением «Как говорили на Конном базаре» – о довоенном Харькове («Все, что касалось культуры, науки, / Всякие фигли, и мигли, и штуки – / Это всегда называлось по-русски / С «Г» фрикативным в виде нагрузки»).
Дмитриев продолжает, за полтора десятилетия до украинского ада:
В огороде пасутся дебилы,
дядьки в Киеве сходят с ума:
«Убирайся в свои Фермопилы!
Заскучала твоя Колыма…»
И
