Мономах. Сильный духом - Александр Александрович Ладович
Князья слушали Мономаха и переглядывались между собой, то улыбаясь, то замирая от страха. Слова талантливого полководца о том, что всей силой они, бесспорно, разобьют половцев, согревали их тщеславие, но тут же мысль о необходимости идти в поход в неизведанную степь, да еще и зимой или ранней весной, окатывала князей холодным потом. Один добряк Давыд Святославич сидел, как всегда, умиленный и приветливо улыбался. Рати ему были неведомы. Войны неинтересны. «Раз опытный в военном деле двоюродный брат Владимир Мономах говорит, что все будет хорошо, значит, и подавно не о чем волноваться. Мономах знает, что говорит. И при этом он рассуждает всегда с точным знанием дела. Так тому и быть. Все будет хорошо», – опять приветливо улыбнувшись всему миру, подумал про себя Давыд Святославич.
Но не все были столь безмятежны. Святополк пребывал в страхе и смятении: «Как же так! Идти на свирепого зверя, да еще и в его логово, зимой или ранней весной. Не-е-ет. Это дело опасное. Не то что пойти на ослепленного Василько Ростиславича, и то там выдали по полной. Так, что пришлось сломя голову уносить ноги. Хотя я уже однажды, весной 1095 года, ходил с Мономахом, и мы победили. Но тот поход получился без долгих раздумий, под влиянием сердца. Сейчас обдуманно затевать новый опасный поход? Нет. Не стоит».
Князь Олег Святославич, давний друг половцев, никогда против них не выступал и сейчас выступать не собирался. Наоборот, он частенько прибегал к их помощи, приводя тех на Русскую землю. Сейчас он немного поутих. И с братьями примирился. Но кто знает, как повернется жизнь? Вдруг опять с братьями найдет коса на камень? Тогда старые друзья половцы окажутся тут как тут, всегда готовые убивать, жечь и грабить. Олег был против походов в степь. Младший брат Святославичей Ярополк и вовсе ничего не решал. Он целиком и полностью зависел от мнения своего брата Олега, а значит, тоже отказывался идти в поход.
Мономах пристально посмотрел на всех князей:
– А скажите мне, братья, вы и вправду верите поганым? Вы верите, что они искренно хотят с нами заключить мир? При одной этой мысли можно плакать и смеяться. Вы только вдумайтесь: половцы, полудикий степной народ, которые ведут кочевой образ жизни – ничего не пашут, ничего не сеют, ничего и никого не растят, кроме боевых коней. Скажите мне, братья, за счет чего им жить? У них просто другого выбора не остается: или же одуматься, взяться за плуг, растить хлеб, разводить домашних животных, охотиться, ловить рыбу и бортничать, или же совершать набеги, грабить и жить припеваючи. Так с чего же вдруг спустя сотни лет, не пролив и капли пота на пашне или при каком другом добром деле, они ни с того ни с сего обнимут нас, расцелуют и расплачутся? А потом вернутся в степь и добровольно вымрут голодной смертью? Так, что ли, получается? Кто из вас меня просветит? Объясните дураку, может, я чего-то не понимаю?
Святополк и Святославичи молчали. Давыд, как прилежный ученик, внимательно слушал Мономаха, глядя ему в глаза, остальные три князя, потупивши взгляд, рассматривали узоры дорогих ковров на полу.
– Нет! – Мономах встал. Было видно, что он возбужден. Владимир прошелся по шатру, делая неторопливые уверенные шаги. – Я, конечно же, рад миру. Как известно, лучше худой мир, чем добрая война. Вот только я половцам не верю. Я заключу с ними мир и вас призову к этому доброму делу, но коней можете не распрягать, скоро мы снова за ними погонимся по пепелищам на Руси. Они ведь как: одну руку тебе тянут мир заключать, другой же рукой в это самое время обворовывают тебя, а то и нож точат, чтобы вонзить в спину, как только ты отвернешься. Так и сейчас. Давайте заключим мир, я только за. Но это не отменяет необходимости подготовки нашего общего похода в степь. Я буду бесконечно счастлив, если ошибусь. И пусть каждый житель Руси и бескрайней степи назовет меня глупцом, если половцы не нарушат мир. Но, если они нарушат, братья мои любезные, – Мономах слегка понизил тон, тем самым выделив, что от пространных рассуждений он переходит к волевым и безоговорочным требованиям, обязательным к выполнению для каждого, – тогда этот мир будет самым последним миром с половцами в моей жизни. Я восемнадцать миров с ними заключил. Все! Хватит! Этот, девятнадцатый, будет последний. Ежели они его нарушат, дальше только война. Война не на жизнь, а на смерть. Или мы их, или они нас! Третьего не дано! А вам, братья, я неустанно повторю: готовьтесь к войне! При первом же половецком нападении мы не то чтобы должны, а обязаны, как русские князья, как мужчины, как воины, постоять за родную землю, за род свой, за наших славных предков, за отцов и матерей, за жен, за детей! Встать грудью! Все как один! Не отсиживаться за крепкими городскими стенами, а идти! Именно зимой или ранней весной, когда эти змеи наиболее уязвимы. Идти глубоко в степь, туда, докуда сил хватит! А когда силы закончатся, то собрать волю в кулак и снова идти! Когда же и воля станет ослабевать, призвать из глубины души на помощь дух свой непоколебимый и снова идти! И тогда мы победим! Мы обязательно победим! О другом даже и не надо думать! Другого просто не дано! Только победа! По-бе-да! – Мономах стукнул кулаком по массивному дубовому столу и, глубоко выдохнув, сел на скамью. – Я все сказал, братья. А вы очень внимательно обдумайте каждое мое слово.
Князья передали послам половецких ханов, что готовы заключить мир. Для этого назначили встречу в середине сентября у Сакова. С этими вестями послы умчались в безбрежную степь к своим ханам.
15 сентября 1101 года в Переяславском княжестве Владимира Мономаха, у небольшого городка Сакова, на левом берегу Днепра, было необычайно людно.
Еще за неделю до этого дня в назначенное место стали съезжаться русские князья и половецкие ханы. Все поле у города было заставлено шатрами, повсюду в напряжении теснились русские и половецкие воины.
Русь на этом съезде представляли
