Сиамский код - Александр Леонидов
– Настя работает в Пушкинском музее, – осчастливила меня Софи. – Научный сотрудник и недавно назначена хранителем. Знаешь, она пришла туда в самый тяжёлый год, Пушкинский музей был в ужасном состоянии. Сам понимаешь, война, консервация…
Она там, «авек дю калек» [фр. – с коллегами], дежурила каждую ночь, по три раза обходили здание, чтобы успеть «поймать» протечку кровли! А крыша была, как старый дуршлаг, и представляешь, что могло бы выйти, если бы грязная ржавая вода накапала бы на любой из экспонатов, которым цены нет! Вот они там составили комиссию и почти не вылезали оттуда!
– Ты знаешь, у неё безумная работа! – округляла Софи всё ещё хорошенькие, что удивительно, и все ещё наивные, что ещё более удивительно, глазки петербургской великосветской девочки. – Quel monde de fous! [фр. – «Этот безумный мир!»]. Как мы с тобой любили говорить в юности! Помнишь?!
– Ну, это ты любила, а я терпел, потому что французского никогда толком не понимал…
– Но ты же согласен, что мир безумен?
– Могу засвидетельствовать под присягой, как пока ещё живой свидетель!
– Типун тебе на язык, Саша, в Москве так не шутят!
И глаза её отразили столь маслянистый ужас, что я сразу представил её себе «тюремной мадонной», в долгой чёрной очереди, убелённой пургой, с узелком «передачи» для арестованного Генни с какой-то снедью и отчаянием…
Я извиняющимся жестом погладил Софи по руке и сказал на правах человека, повидавшего мир с изнанки:
– Поверь мне, товарищ Клотце, эта шутка дурна и для Бангкока, и для Берлина, и уж тем более для Лондона! Жаль, что коммунисты не смогли на практике воплотить свою задумку считать жизнь человека важностью. Но ещё более мне жаль, что без них и самой задумки такой нигде не было и нет!
Софи Клотце кивала и продолжала про нашу Настю, которая в паспорте «Геннадьевна»:
– Вообрази Пушкинский – он же огромен, как целый город под одной крышей… А она, как хранитель, когда у неё ночное дежурство, обходит его! Одна! В полумраке с фонариком, представляешь?! Я бы так не смогла… Я ужасная трусиха, я боюсь призраков. C'est le prix de la lâcheté [фр. – «Ну, такова цена трусости»]: заменить дочь я точно не смогу, даже если будет нужно…
– Я рад за Настеньку, но как ты сама? – постарался я уйти от очень болезненной для меня темы, под маской циничного равнодушия.
– Я преподаю историю мирового театра в Горьковском театральном училище, пишу статьи в «Советскую культуру», член худсовета литературной части в Малом театре… Денег много, о счастье помолчу. Может, и оно есть? Tu crois que le fric suffit? [фр. – «Думаешь, те, у кого есть деньги, счастливы?»].
Я рассказал моей маленькой Софи про театрализованное представление Лой Кратонга в Сиаме, когда тайцы церемонно запускают маленькие лодочки с огнями свечей. Обрисовал вкратце особенности сиамского театра пантомимы, их традиционный театр теней и марионеток, театр масок, зовущийся «Кхон».
– Боже, Сашенька, ты такой же наблюдательный, как и был! – восхитилась Софи. – Это же готовая статья для «Советской культуры»!
И моё знакомство с новыми «Клотцами» продолжилось, вовлекая в оборот семейные фотоальбомы и прочие раритеты прожитых (без меня) лет.
Более всего мне понравилась самая юная из них, студентка Политехнического Стали́на Геннадьевна Клотце. Это была совсем ещё девочка, очень задорно, с мамиными ямочками на щеках, смеявшаяся, тоже рыжая и веснушчатая, как её мама в молодости…
Оказалось, что теперь в семье два Александра! Названный в мою честь и в память меня Александр Геннадьевич Клотце, новоиспечённый лейтенант Советской армии, служил далече, и мне показали его только на фотографии. На мой взгляд, по иронии судьбы, он больше всех других детей был похож на своего отца, Генриха.
* * *
Двенадцатилетний мальчик Миша Клотце рос без отца (его отец погиб на фронте под Мурманском) и официально приходился мне «двоюродным внуком». Но, в отличие от других двоюродных внуков, этот был мне «прямым потомком», о чём, впрочем, знал очень узкий круг лиц, договорившийся этого никуда не выносить.
Миша Клотце был сыном Настеньки Клотце, про которую все, включая и её саму, думали, что она «Геннадьевна». Чувствуя какую-то неприятную тайну, а может быть, и просто по характеру пугливая, Настя меня сторонилась. А внук Михаил – нет.
Мы с ним составляли всякий раз отличную компанию в прогулках, походах на выставку паровозов или в ботанический сад. В ботаническом саду я со знанием дела рассказывал ему, как растут эти экзотические растения в диких условиях, где они отнюдь не так безобидны, как под стеклом оранжереи.
Миша всё моё слушал, как бывает у вдумчивых подростков, набычась, исподлобья, а его вопросы были, как и положено детским, внезапными и очень сложными.
– Дед, а ты какие сигары курил? – вдруг опытно, не по-детски, словно бы на допросе, пытаясь сбить, прерывал он мои трели про кофейные саженцы под открытым небом.
– Разные, – мужицким манером скрёб я в затылке. – Кубинские, доминиканские, с Суматры, с Борнео, с Барбадоса…
Я перечислял их, а сам вспоминал их: скатанные на бедре у мулаток – или китаянок… Чёрные, как смола, шоколадные, как какао, светлые, как молодая корица. В гербовом акцизном кольце, или «дикие», контрабандные, неокольцованные. Плотные, как дерево, или рыхлые на ощупь, мягкотелые…
– Были толстые, как банан. А были элегантные, не толще указательного пальца…
– Моего?
– Нет, моего. Твой пальчик пока ещё слишком тонкий!
– Дед, а какие сигары самые вкусные?
– Какие я в итоге выбрал.
– Но ты же куришь теперь советский «Беломор»! – возмутился дотошный внук, ненавидящий, когда с ним пытаются разговаривать, как с ребёнком.
– Ну вот… Он и есть…
Ладно, малыш, если ты хочешь, чтобы с тобой разговаривали, как со взрослым, то я буду говорить с тобой, как со взрослым!
Я постараюсь объяснить тебе, что жизнь никогда ничего не даёт бесплатно. И потому очень важно знать, что она собирается у тебя забрать, взамен наживки в ловушке. Самое главное не обсчитаться, не подложить оплатой вкусных сигар, например, внуков своих в корм ненасытному чудовищу…
Миша сам был перемычкой времён, и всё время пытался понять распавшуюся связь времён, эпох, поколений.
Они в школе смотрели диафильм про исчезнувшие ныне, позорные дореволюционные профессии. Мише запала в душу фраза оттуда – «мальчик работает „мальчиком“», то есть на побегушках у злых и капризных взрослых. Он представил себя на побегушках, вместо игр и учёбы, содрогнулся, никак не в силах избавиться от морока прошлого. Решил всё выяснить у живого свидетеля:
– Дед, а ты кем
