Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин
– А славный у нас барин, – говорил Павел дорогой куманьку золотому питерскому: – кто что ни говори про него, все-таки славный выходит. Режет себе правду-матку, да и только: ему и горя мало; справедлив как ни на есть. Вчера вон-тут и приказания-то получал от него, так он купцов – как ведь отделал: «Такие-сякие, говорит, этакие», – и как это все у него верно выходит в такт, шельмовство! А уж действительно облупалы, как подумаешь, истинные облупалы. Уж коли вышел к ним в ряды, так держи ухо востро, а не то так тебя…
– Ну, здешние что еще, – вот у нас там в Питере… Помнишь, я думаю, Щукин двор?
– Ну и здесь уж порядочные, и здесь на ярмонку-то тоже Штукин двор. Особливо вон краснорядцы. Да как еще бестия-мальчишка сидит, ну, так уж и плюй ему в лавку-то: ступай прочь, и торговать не суйся – не пробуй, коль скоро хочешь, чтоб был цел карман.
Испуганный Павел даже остановился и представил из себя букву Ф с запущенными в карман руками.
– Что ты, кум, а?
– Да чего: деньги положил барские в жилет, да как бы не случился кой грех. А-а, вот она, голубушка-белянушка, где поживает! Видишь?
Павел вынул бумажку из жилета и начал сильно потыкивать пальцем в карманное дно, и пробовать: не проломит ли барская бумажка его холщового, накрепко стачанного Аскалоном кармана? Освидетельствовавши карманную крепость, он так туда законопатил барские деньги пальцем, что, мне кажется, и самый искусный петербургский мазурик не вытянул бы их оттуда ни зубами, ни клещами.
– Да сколько их? – спросил важно петербургский человек.
– Да шутка, кум, сказать – двадцать пять!
– Только-то? Ну, есть об чем хлопотать: великие деньги – двадцать пять! признаться! У нас, вон в Петербурге, ну, так суммы ворочают! Там двадцать пять рублей знаешь на что идет?
– На что?
– Да сходить вон в богатый трактир – подзакусить, вот это «двадцать пять» называется.
– Ну, об тамошних господах что и разговаривать, куманек любезный, – нашему брату, темному человеку, и во сне того не привидится, что делается там у вас в Питере. Вот этакий, я думаю, господчик, как графчик, наш соседушка, так он и-и… так, я думаю, денежки просаживает, что только ну-ну! A мы что здесь перед ними? – У нас вон двадцать-то рублей раз в год только бывает в кармане, – и то разве вот на ярмарку, да и то еще барские, – значит, смотри в оба, a неровен час, как проштрафишься на копейку, так гляди и ой-ой!.. и больно достанется за нее, за барскую-то копеечку! A ему, вот видишь, двадцать-то пять ничего! Закусил на здоровье, да и только! Вот оно и разница. Дело господское и дело лакейское – две вещи рознь.
– A что, кум, как думаешь: мы с тобой закусим когда-нибудь, хоть разик, этак по-людскому?
– Ну что на ветер попусту пускать напрасно слова! Что уж об этом толковать, куманек золотой! Мы что ведь? Хоть бы я теперича человек темный, ну где промыслю двадцать пять рублей на завтрак? Ну что об этом говорить? Пустяки, так пустяки теперича и есть.
– A может быть.
– Э-эх! полно пожалуйста!
И Павел сильно махнул правой рукой.
– Что «полно, пожалуйста»? У нас, бывало, в Питере такие иногда варганили селянки, что просто залихватские, – и скажу тебе теперича – отнюдь не дешево это обходилось.
– Знаю, знаю я! Сто раз уж, брат, слыхал о том, что у вас в Питере. Пожалуйста, уж не морочь! Сам же сказывал: кошку, говорить, не знамши съешь! Так чего тут?
– Ну, это в трактирах…
– Ну, да там где бы ни было, только все это я уж от тебя слыхал!
И оба кума долго шли молча.
– А что, куманек золотой, и мы не съедим ли селяночку? – спросил дворецкий, как будто совестясь себя.
– Не знай, как знаешь сам: я, пожалуй, не прочь и от селяночки.
– Съедим, съедим. Отчего ж и нам не отхватить, хоть копеек на двадцать пять! Теперича можно рискнуть и на селянку! Поди, я чай, порядочные люди уж подзакусили? Кстати же вот тут есть у меня знакомый харчевник, на славу сварганит, бестия, московскую! Лихо, шельма, сварит! Але-машир направо.
– Идем, идем.
И кумовья нырнули в приземистую ярмарочную харчевню. Из харчевни они разошлись решительно в разные стороны, потому что петербургскому куму непременно нужно было идти в ряды красные, a куму простому, не петербургскому, нужнее всего были лопаты и толкун. Про толкун и лопаты дворецкий толковал по-своему: «Бакалеи никуда не уйдут, да положим, и селедки с балыками не улетят из рядов; ну, а толкун к обеду, пожалуй, что и разойдется. Ну, а если и не разойдется по ярмарочному, так все-таки не будет уж того!..» Под словом «того» дворецкий подразумевал здесь уже решительно все.
Искупивши самым вернейшим образом, по барскому приказу на лоскутке, измученный до крайности взвешиванием и перевешиванием, чтобы добиться аптекарской точности, измученный еще более выкладками на счетах таких страшных сумм, вроде двадцати пяти рублевых ассигнаций, измученный в конец своей слабой памятью, по милости которой все уползало из головы, упросивши наконец, Христа ради, какого-то знакомого, ловкого по счетной части грамотного сидельца свести ему окончательно счет, Павел перекрестился окончанию своего великого дела в двести пятьдесят рублей и возвращался с ярмарки по-видимому совершенно довольный собой.
Был уже поздний вечер. Старый Сивка едва тащил навьюченный на него воз с барскими закусками. Павел шел за возом и зорко посматривал, чтоб, боже сохрани, что-нибудь не упало с воза, потому что, по пословице, «Что упало, то пропало» – этого дворецкий боялся еще более, нежели своих трудных счетов.
Угощая золотого своего куманька в харчевне, Павел сам почти не дотронулся до селяночки, и так-как к этому припало еще сильное усердие к барскому делу, то дворецкий так и забыл сходить домой пообедать. Измученный беготней и возней с мешками и кульками, Павел был голоден как волк.
В этом положении он бездумно брел за барским возом с закусками и закупками.
– Вот, значит, и приехали, ай да мы!.. К амбару, Сивка, к амбару, старый шут! Что ты все не знаешь своего дела! Не понимаешь, что ли, что
