Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко
– А художники?.. – спросил Филипок. – Я люблю Левитана.
– Разве что Левитан… Соплеменники не простили ему измены. Левитан – трагедия! Листок, оторвавшийся от ветки родимой! Ветка не простила ему предательства… Собственно, он умер в нищете и забвении, не принятый ни тем, ни этим народом! Он умер в безумии…
– Когда ты успеваешь всё читать? Ты же монах… – завистливо подкусил я его. – Ты ведь должен только молиться!
– Я ещё до монашества начитался. А в молитве душа прозревает…
– На западе много больших художников… – задумчиво заметил Филипок.
– Да! Очень много. – Отец Киприан, кряхтя, приподнялся и сел на лежанке. – Но как они отличаются от наших, хотя бы передвижников. Гляньте на их изначально мясистых баб. Какая похоть и плотское в их обликах! Там всё призывает к сладострастию. Это в итоге живопись растления. Они даже мазок растлили. Обнажили его, как пучок цвета. Это не русская скрытость и целомудрие… от древнерусской иконы. Нет, моё чадо, – «бойтесь данайцев, дары приносящих…»
Отец Киприан застенчиво улыбнулся в усы, перекрестил нас и пошёл в свою боковушку.
– Батюшка, – почти крикнул я ему вслед. – А за что Господь Россию так казнит? Вы все говорили о любви к русскому, а ведь корневой народ уничтожен… Сами сказали… И язык, и культура! За что?!
– За то, что любил этот народ как сына своего, – тихо ответил он через плечо. Потом постоял, потупясь, и обернулся: – За то, что много дал России и её народу! И земли, и души, и таланта. А кому больше дано, с того больше и спрашивается! И хватит талдычить о погибшем русском народе! Он не погибнет никогда! Потому что в нём спасение человечества. Потому что в нём Христос! И только в нём. Главное – не принять врага добровольно, как раковую клетку!
Отец Киприан размашисто, единым взмахом перекрестил нас. Лица его я не видел, только громадину его чёрного, похожего на нездешнюю птицу, тела.
– Господь ведь смотрит и на степень нашего сопротивления, – тихо и внятно добавил он после креста. – Все государства и народы, которые добровольно приняли этих выходцев из пустыни, исчезли с лица земли!..
– Это какие? – заносчиво спросил я.
– Шумеры, Египет, Вавилон, хазары… Подыхает Европа!.. Очередь за Россией! По преданию пустыня – место битвы между Господом и Сатаной. Демонами и Ангелами. Она сама смерть, и всё в ней смертно. Ангела вашим снам…
Он резко повернулся, и тень его скрылась в боковушке…
Утром я проснулся от белого света, бьющего в окна. Огород и лес вдали, и ограда – всё было в снегу. Он ровно и пухло на всю открытость утреннего пространства возлёг и блистал, как царь. Отец Киприан уже гудел, как чайник, у печи. Он появился в горнице с горою бутербродов в тарелке.
– Давно я так сладко не спал, – сообщил он и пошёл за чайником. – Я спал так, как не подобает монаху, – вздохнул он, разливая чай по чашкам.
После завтрака батюшка решил освятить усадьбу. Он надел на рясу положенное облачение и запел: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!..»
Мы с Филипком ходили за ним по пятам, крестились вслед за ним. Потом, облитые святой водой, мы мяли свежий покров снега на огороде и в ограде. Замять снегов липла к ботинкам, на пряслах огорода ещё блистала изморозь, но воздух сиял и светился, насквозь пронизанный играющим, круглым, как колобок, солнцем…
Перед обедом отец Киприан вдруг спросил меня:
– Как ты думаешь, Ирину отпевали?
– Вряд ли! – глухо ответил я.
После долгого молчания и молитвы отец Киприан сказал мне:
– Было искушение… – Он вздохнул. – Великое было искушение отпеть твоих… Но, видишь ли, благословение на отпевание самоубийц даёт только архиерей. Без него отпевание будет недействительно. Ты сходи-ка к своему архиерею. Потом позвонишь мне… Отпою в монастыре… Заочно.
Правили панихиду. Я будто обледенел со свечой в руке…
Обедали салом, яйцами… Запивали густым ароматным чаем.
– Ну, прощевай, брат. – Отец Киприан обнял меня. – Увидимся ли…
– Как! Ты улетаешь? Уже?
– Самолёт в Москву рано утром… Ещё до Иркутска добраться надо… Скорби, но в меру!.. С молитвою. Крепись… Мужайся. Молись! – Он повесил голову.
Они уходили с Филипком по подтаявшему днём снегу, меся замять под ногами. Вновь поднимались ветра. Небо заволокло, как попоной. Над Байкалом туманилось до Хамар-Дабана. Там валили снега…
Отец Киприан обернулся и в который раз перекрестил меня:
– Мужайся, брат!
Филипок поднял кулак к виску:
– Но пасаран!
Я остался один.
Тёплый, впервые услышавший молитву дом как-то помягчел. Мне показалось, что настороженность его исчезла. Я ходил из угла в угол, чуя, как подкатывалось что-то комком к горлу. «Плакать буду», – подумал я…
В эту минуту дверь широко распахнулась, и в дом ввалился Савва. Переступив порог, он развернул свою гармошку и весело крикнул:
– С новосельем, жлобина! Зажилить хотел новоселье!
– Дак гуляли же!
– Такой дом неделю положено обмывать. – Элька Копилка вылетела из-за плеча мужа и торжественно поставила на стол пакет с блинами и бутылку водки.
Веселье получилось разгульным. Я сам не ожидал такого…
«Как просто они живут», – думал я, глядя, как пляшет под гармошку Эльвира. Простая любовь, бескорыстная и крепкая, в общем-то… А я всё усложнял… Почему-то всё философствовал… Читал умников. Просрал семью, Советы, Россию… по большому счёту… «Мы сами всё отдали им, – думал я. – Своё надо было подымать, а не китайцев древних…» Так всегда говорит Филипок: сначала своё, а потом уж китайцев с японцами…
На этой мысли я и узрел Татьяну на пороге моего дома. Она холодно оглядела застолье, потом цыгана и спокойно прошла в дом.
– Здороваться надо! Э-э! – Цыган свернул свою гармошку, на что Татьяна не обратила никакого внимания. Она сняла свой рюкзачок с плеч, поправила косынку, в которой была похожа на комсомолочку из пятидесятых прошлого века. Не обращая ни на кого внимания, опустив веки, со странной смесью комсомолочки и послушницы на лице она пошла бродить по комнатам, заглядывая в шкапчики и углы. Достала старую мясорубку, кинула её в рюкзачок. Туда же попал чугунный утюжок, на который я было уже положил глаз. Наконец она бесцеремонно выплеснула остатки водки из алюминиевой кружки и кинула её в рюкзак. Эльвира ходила за ней по пятам…
Татьяна искала ещё что-то. Я вспомнил, что при сделке купли-продажи у меня возникло острое желание, чтобы эта маленькая странная женщина взглянула на меня. Неожиданным для себя чутьём я понял, что Татьяна ищет календари, но мстительно молчал!.. Я вожделел её взгляда!
Не найдя календари,
