Вариант свободы - Наталья Александровна Веселова
– Что, про черные шахты, небось, рассказывает? Так это дело обычное. У нас тут каждая то шахтерка, то метростроевка, мы уж привыкли… У всех у них бред одинаковый – не то строят что-то под землей, не то добывают. А потом рушат или обратно таскают – и по новой… Кругом чудовища одно другого страшней. Врачи говорят – типичная картина бреда при сенильном психозе… Вы не обращайте внимания – это ж все у нее в мозгах только, а так ей хорошо: спит себе да спит целыми днями. Некоторые, кто покрепче – те гуляют поначалу в коридорчике, а потом все равно «в шахту»: сами понимаете, возраст…
Нет, я так умирать не буду… Я умру… как-нибудь по-другому, но не так… Я… я засну и не проснусь, вот… Или инфаркт – упаду и все… Хоть я и милиционер, но бандитская пуля меня вряд ли настигнет, поэтому я проживу еще много-много лет… Сорок… Нет, пятьдесят… И все это время я буду здорова и в своем уме. У меня будет много-много внуков и правнуков, и все они будут меня обожать, потому что я невредная… Ну, в крайнем случае, когда мне будет лет девяносто пять, я погибну в авиакатастрофе. Сразу. Даже испугаться не успею. И вообще, все это будет так нескоро, что мне и самой жизнь уже надоест. А может быть, к тому времени изобретут такое лекарство, что люди будут жить полнокровной жизнью двести лет. Или триста. И абсолютно здоровыми. А за триста лет все уж точно надоест, и можно будет лечь в теплую, уютную постель и блаженно уплыть куда-то. В любом случае, до этого еще далеко, и меня ждет большое-большое счастье, потому что пора бы ему уже и начаться… А с ума я никогда не сойду, потому что много читаю и думаю. Я умру – не так. Только не так.
Психбольница располагалась в чьем-то девяносто лет назад конфискованном имении, и от господского дома, где и располагалось отделение для стариков, к выходу следовало идти по аллеям через огромный заснеженный парк, где периодически попадались одинокие гуляющие фигуры в телогрейках. Хорошо, если персонал, а вдруг – больные? Понятно, тех, кого считают опасными, врачи на прогулку не выпустят – а если они ошибаются? И вон тот, что как-то подозрительно топчется в валенках вокруг березы, – не тихий сумасшедший, а маньяк-убийца, уже укравший на кухне нож? Я-то, если что, вспомню, чему учили в Академии, и отобьюсь, в крайнем случае, отстреляюсь – а вон та девушка в очках? Господи, что за мысли в голову лезут?
И не только мысли. Ощущения тоже отличались от тех, что появляются в обычных больницах – тоже вместилищах боли и беспомощности. Но здесь было другое. Словно невидимое, но тяжелое и плотное облако неподвижно зависло над старой усадьбой – зависло и испускало ядовитые, тлетворные лучи, пронзавшие каждого, кто попадал в зону их действия. И чем дольше человек оставался под убийственным облаком, тем труднее ему было двигаться, думать и сострадать. Все бежали с автобуса, ходившего раз в три часа, как чумные, с сумками, втянув голову в плечи. Быстро-быстро выполняли самое необходимое – ровно столько, чтоб самого себя не презирать – и, словно прибитые, воровато трусили по дорожкам обратно к автобусу… По мере того, как он увозил посетителей прочь, с каждым метром почти физически ощущалось, будто тебя нехотя отпускает плотная смрадная паутина, – и вот ты уже распрямляешься, вздыхаешь, стряхиваешь что-то с плеч, к тебе прорывается дневной свет, чей-то беззаботный голос… Будто ты долго блуждал в чаще и – вырвался, слишком глубоко нырнул – и последним усилием всплыл…
В тот день в автобусе я в очередной раз призадумалась. С тем, что баба Таня умирает, я смирилась и даже, уже не таясь от себя самой, желала ей скорой смерти как избавления, – но тут мысли мои приняли другой, очень неприятный оборот:
«Она бредила, конечно: шахты эти всякие, подземелья и чудовища – оттуда, какой уж тут спрос. Меня она не узнавала, принимая за «Катеньку» – и это, вероятно, типично: в старости, как известно, лучше помнят молодость. Но вот что это она мне, то есть, Катеньке, говорила? Вроде, хвалила за то, что она что-то правильно поняла и не держит зла. Притом упоминала, что Катеньке дали десять лет. Ничего, дескать, личного, и Владимир здесь ни при чем. Просто Катерина «много говорила», и баба Таня ее от чего-то спасла, не то было бы хуже… Все это уже совсем не похоже на бред, а напоминает обрывки воспоминаний и размышлений…
И в какой-то момент прямо через все мое тело, сверху вниз, от макушки до пяток вдруг прошла замедленная раскаленная молния.
Жили-были две подружки, Таня и Катя. Таня была замужем за Володей и уже родила от него детей. Только Володя гуллив был не в меру, что со временем и привело к разводу, но в те годы вопрос еще так не стоял. И увлекся Володя Таниной подружкой, незамужней Катей, а Таня стала страдать и ревновать. Но при этом Таня была большевичкой ленинского призыва, и, конечно, для нее общественное стояло выше личного. И, как большевику, ей очень и очень не нравились слишком вольные Катины разговоры: то насчет кого из руководства проедется, то про партию что брякнет по незнанию… Все, конечно, в своем кругу, исключительно при близких, – но получалась вроде как и агитация. А вот скажи такой легкомысленный человек нечто подобное в присутствии настоящего врага – и в два счета попадет в террористическую организацию… Нелегко пришлось Тане: она много думала и плакала, целый месяц мучительно колебалась… Речь ведь шла о подруге! Но государственные интересы важнее. И особенно ясно это стало Тане, когда однажды она увидела Катю и Володю, своего мужа, на лавочке в парке – хохочущими и лижущими мороженое… Семимильными шагами направлялась лучшая ее подруга в стан врагов – вот уж и моральное разложение началось. Никакие личные побуждения Тане и во сне не снились, только коммунистическая совесть руководила ее действиями и особенно ногами, когда они вели ее в партком, – и правой рукой, когда после откровенного разговора с руководством она уже выводила под диктовку на белом листе круглыми черными буквами: «Довожу до Вашего сведения…». И Катя получила десять лет одиночки, потому что на следствии выяснилось, что она
