Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов
— Молодцы! — искренне похвалила Степанида Михеевна. — Ладно, пойду я, а вы тут без меня не хулиганьте! Мотри у миня! — погрозила внучке пальцем на прощание.
— Красивая бы пара, да не пара, — пожалела Степанида Михеевна, выйдя на улицу и услышав, как нескладно звучат струны уже попавшей в руки внучки гитары. — Задурил девке голову. Она-то вон аж светится вся, как в дом заходит да его видит. Хочее бы уж свою практику заканчивал да в город уежжал. Принесла нелёгкая на мою голову! До беды бы не дошло. Может сказать, что Марьи дома нету да вернуться? Тольки ить ежели задумают что, дак не углядишь. И у сосны состыковаться могут. Ой, беда-беда! Вот уж правду говорят, что малые детки — малые и бедки, а вырастут детки — велики и бедки. Не обрюхатил бы Люську-то. Ить сама ишо ребёнок. Нет, зря одних оставила, сама и потакаю, до греха довожу. Пойду-ка лучше домой. И верно, скажу, Марья ушла куда-то.
Люся попробовала играть, но то и дело сбивалась. Было очевидно, что голова её занята другим. Наконец, когда она сбилась в очередной раз, глядя в пол, почти шёпотом сказала:
— Я тоже…
— Что тоже, — не сразу понял Вадим.
— Ну, то, что ты там на снегу написал. Я тоже…
— А с чего ты взяла, что это я написал? Может, это вороны набродили.
— Ага, вороны, — согласилась Люся. — И такие у нас вороны грамотные пошли, что даже восклицательный знак ставить умеют.
Она, наконец, осмелилась повернуть голову и посмотреть на Вадима.
— Так они же рядом с редакцией живут!
Вадим рассмеялся, обнял девушку и потянулся к ней для поцелуя. Едва их губы несмело встретились, как на крыльце послышались какие-то стуки, потом кряхтенье Степаниды Михеевны, снова какое-то бряканье, и лишь минут через пять отворилась дверь, впуская хозяйку домой.
— Марья куда-то подевалась, — объяснила она. — Поди, к Евдокии пошла. Думала тоже к ей сходить, да видно ступила неловко, что-то от колена аж в поясницу отдаёт. Ладно, думаю, послушаю Люськино треньканье, не помру от ево, поди.
— Да мне, бабулечка, уже и домой пора.
— Не выкобенивайся, деушка, покажи, чему научилась. А то всё трень да трень.
— Люся, сыграй. Ты же умеешь.
Люся устроилась поудобнее, начала играть и запела: «Светит мне знакомая звезда…»
На протяжении довольно длинной песни она несколько раз сбилась, но как ни в чём не бывало продолжала играть и петь одну из любимых бабушкиных песен, которая часто звучала по радио. Степанида Михеевна зачарованно слушала, а когда Люся закончила, она долго молчала, а потом сказала:
— Надо же! А я думала из тибя толку-то не будет, думала, не из того места руки растут. А ить научилась… Молодец! И ты, Вадим, молодец, хорошему девку научил. Она типерь тибя долго помнить будет. Как запоёт, так и вспомнит.
Не блазни
— Ты это, парень, не блазни меня, бутылку-то спрячь — в завязке я.
Коля-танкист протестующе выставил вперёд раскрытую ладонь.
— Вот посядни бы не отказался, а теперь — всё. До осени — ни граммулечки. Завтра навоз на поля вывозить начинаю, потом — сев, сенокос, уборка, не до пьянки. У меня правило твёрдое: работать так работать, а пить так пить.
— Чтобы от кальсонов перегаром пахло? — пошутил Вадим.
— Вот народ! Уже и поговорку мою сказали? — и расхохотался. — А я этак-то однажды сказал, так и приклеилось. Вот не умею я что-либо вполсилы делать. Уж пить так пить, работать так работать, любить так любить! Из-за этого и неприятности все у меня по жизни. Не-е-ет! По работе-то претензий ко мне нету, потому как за троих работаю, когда в завязке. Тут больше у меня обиды должны быть, что я пашу, а награды другим достаются. Да и не из-за наград я, просто не умею иначе. А награды были. Были да сплыли. Хотя тебе, поди, и об этом тоже уже понарассказывали.
— Владимир говорил, что у Вас было несколько орденов и медалей.
— Это какой Владимир? Наш Вовка-то? Владимир Иванович? Председатель? Ну, он тоже так, понаслышке только и знает. У нас тут про награды-то мои никто и слыхом не слыхивал, как вернулся я из лагеря, где за предательство десять лет отсидел, так все предателем и звали. Как воевал, никто не знает, а что в плену да в нашем лагере был, так каждый в курсе. Это на двадцатипятилетие Победы военком на торжественном собрании, когда про подвиги земляков рассказывал, брякнул в докладе, что в числе других геройски воевал и Николай Степанович Орлов, три ордена имел да пять медалей, до старшего лейтенанта дослужился, но попал в плен, а после освобождения был судим военным трибуналом за предательство и лишён всех государственных наград. Тогда у нас председателем сельсовета тоже из ветеранов Степан Григорьевич был, после доклада подходит и спрашивает, мол, это какой такой Орлов, не наш ли, случаем, не из Горемыкино ли? Военком и говорит, что горемыкинский. Вот так здесь про ордена узнали, вроде по-другому относиться стали, а всё одно в сердцах кто-то нет-нет и брякнет: «Предатель!».
Коля-танкист тяжело вздохнул, почесал затылок, будто раздумывая, открыться приезжему до конца или так и хранить свою тайну.
— Ты это, в газету, что ли, писать про меня собираешься?
— Ещё не знаю. Если что-то интересное расскажете, может, и напишу.
— А интересного-то и нету ничего. Всё пьянка.
— Но Вы же ордена не за пьянку получали.
— Да всяко бывало. Намахнёшь перед боем свои наркомовские, дак с хмельной-то головой куда хошь летишь как угорелый. Всё трын-трава. Ничего не страшишься, только азарт какой-то да злость неуёмная. Это потом, когда я командиром танкового взвода стал, запретил своим пить перед боем, чтобы иметь трезвую голову и уметь оценивать обстановку. А после боя, конечно, пили. Поди, на фронте и втянулся.
— А в окружение трезвыми попали?
— Какое окружение?
— Когда в плен попали.
— Да какое окружение?! В мягкой постели меня окружили. В чём мать родила.
— Это как же так?
— А вот так! На хуторе с бабой в постели покувыркался и заснул. А тут немецкая разведка среди ночи на хутор пришла, меня и повязали. Так голым, с завязанными за спиной руками и предстал перед ихними командирами. А один из разведчиков одёжу мою нёс. Разложил на стуле, показывает, мол, офицер, наград куча. Довольный, что добыча важная попалась. Ну, отдали
