Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов
История с уздой Петру Ивановичу как будто понравилась.
– Ни разу не слышал. Такая история под боком… А говорят, бить нельзя!
Александра Васильевна насторожилась:
– Это на кого как: другому каждый день трепка, а пользы никакой.
– Каждый день не надо, – засмеялся Петр Иванович. – Один раз, но так, чтоб всю жизнь помнил! Сегодня поздно, пускай спит. А завтра задам мурцовки, пусть бежит! Может, генералом вернется?
– Так уж и генералом сразу, – не без тревоги сказала Александра Васильевна. – Не было в нашей родне ни полковников, ни генералов и не надо.
– Как не было? А генерал Шмаенков в Москве?
– А ты видел этого генерала?
– Ну так что, что не видел? Что он от этого – сделался рангом ниже?
– Откуда ты знаешь, что Шмаенок генерал?
– Как откуда? От родни.
– От какой?
– От родни генерала Шмаенкова. От его племянника, от Гриши.
– И ты, думаешь, Гриша этот тебе правду скажет?
– А зачем ему врать?
– Бывает, что и соврать надо.
– Ну, знаешь ли, – начал сердиться Петр Иванович. – Одно дело – прибавить сержантскую лычку, ну, звездочку лейтенантскую, а генеральный чин – ого-о, это тебе не просто!
Такой ответ Александру Васильевну никак не убедил, она все с той же непоколебимой сомнительностью отвечала:
– Какое тебе дело до генерала Шмаенкова, если только он генерал? Да и не мог он сделаться генералом! В Белоруссии Шмаенки жили от нас недалеко, в соседней деревне. Перед Гражданской войной черняховские парни к нам на вечерку приходили. Был там и твой Шмаенок. Начнется вечерка, он стоит, губы развесит… У него всех девчонок из-под носу уведут!
– Это еще ни о чем не говорит, – защищает Петр Иванович.
– Обо всем это говорит. Птицу видишь по полету. Я, конечно, не хочу спорить, всякое в жизни бывает, а только не мог Шмаенок сделаться генералом, не поверю. А что ты его защищаешь? Какая он тебе родня – седьмая вода на киселе?
Выяснение родственных отношений с генералом Шмаенковым заняло не меньше получаса. Александра Васильевна всячески открещивалась от дальнего родственника, которого в военном чине она ни разу не видела. Петр Иванович настаивал на родстве и не позволял жене снимать со Шмаенкова звание генерала.
Александра Васильевна не была сварливой женщиной или же любительницей поспорить, она бы сразу уступила мужу в этом довольно простом вопросе: родня или не родня им Шмаенок, и генерал он или не генерал? Она слышала, что в дальней родне Петра Ивановича будто бы есть генерал и живет в Москве. Генерал не сообщал о себе Мезенцевым. Надо полагать, Мезенцевы для него с тех пор, как он сделался генералом, не существовали, а тогда, скажите, с какой стати Александра Васильевна должна признать существование генерала?
Новое упоминание о нем в обычный день так бы не затронуло ее: есть Шмаенков – хорошо, нет Шмаенкова – тоже хорошо. Но упоминание о Шмаенкове сегодня да еще как о генерале в расчеты Александры Васильевны не входило. Тогда получалось, что зря Александра Васильевна рассказала историю с Федей, то есть через что он стал полковником. И тут, как-то совсем уж близко, этот генерал Шмаенков. Безвыходное положение у Володи: с одной стороны полковник, с другой – генерал. Очень уж два больших чина! Рядом с такими чинами Володино поведение заслуживает самого серьезного наказания.
Александре Васильевне нужно было решительным образом снять генеральский чин со Шмаенка или, на худой конец, выразить полное недоверие к тому, что он в таком чине находится. И тогда, считай, оставался один Федя полковник. А с одним, что ни говори, если он даже полковник, справиться легче.
Петр же Иванович настаивал на родстве совсем из других соображений. Во-первых, он не хотел и не мог согласиться со следующим: зачем отказываться от родства со Шмаенковым, если он действительно родня? Во-вторых, и это было самое главное, Петр Иванович с юных лет и вот уже до пенсионного возраста сохранил любовь к военным.
Поднявшись из-за стола, Петр Иванович подошел к порогу, включил свет и сказал:
– Что, Саня, будем делать с нашим лентяем?
– Я его лентяем не считаю, – смелее заговорила Александра Васильевна, так как Петр Иванович теперь уже был не опасен: голос его был веселее, угрозы в нем никакой не было.
– Краснеть мне потом придется, – сказал Петр Иванович, садясь на прежнее место.
– Чего тебе краснеть? Пойдут ребятишки в школу, и он пойдет. Что ему дома делать?
Петр Иванович оглянулся на Володину комнату, в которой Володи не было, – он спал в амбаре, – и, словно боясь, что Володя все равно может услышать, переходя на шепот, сказал:
– Ты же видишь его характер? К нему другой ключ нужен! Он же какой-то бесстрашный!
– Я в этом ничего не понимаю. Делай как знаешь, чтоб потом не говорил.
– Тогда лишнего не защищай.
– А может, и правда у него от учебы голова болит? Посмотри, какое у него лицо бледное.
Петр Иванович похвалился:
– Я в его годы был на полголовы выше и в плечах шире. Мне моих лет никто не давал. А силища была разве такая? – Петр Иванович искоса глянул на свои худые, опущенные, как у ястреба, плечи. – Я мог поднять на вилы копну! Несу, самого не видно, будто живая копна идет! Помнишь, Саня? За троих работал и отдыха не просил!
Кто-то не очень громко постучал в кухонное окно. Петр Иванович подумал, что ослышался, и посмотрел на Александру Васильевну. То же самое сделала и Александра Васильевна. В ожидании, что стук повторится, они посидели молча, затем Петр Иванович, недовольный, что его прервали на самом интересном месте, вышел в коридор и громко через дверь спросил:
– Кто там?
Никто не ответил.
Петр Иванович постоял, подождал, не зная, открывать двери или не открывать. Стук ему не понравился. Если бы что-то нужно было Володе, он бы постучал громче и, не дожидаясь, когда спросит Петр Иванович, первый бы сказал: «Открывайте». Значит, это был не Володя. И потом, уж так было заведено у Мезенцевых, младшие поздно не стучались, а шли спать в амбар.
– Володя, ты? – громко еще раз спросил Петр Иванович, отодвинул деревянный засов и вышел на террасу. Около ворот на загон кто-то перелез через заплотник и, срезая угол, побежал к черемухову кусту. Слышно было, как под ногами путалась и шелестела картофельная ботва. Человек остановился или ступил на широкую скошенную межу, идущую вдоль тына от черемухового куста до самого низа, и все стихло.
Петр Иванович нашарил в сенях на полке ключ,
