Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров
Суббота. Отец приехал из леса: обросший, усталый, но не сердитый. Жить стало еще веселее, потому что папа из леса привез подарок от Лисички – горбушку замерзшего хлеба.
Отец и Витька вместе отправились по воду. Витька с ведерком, отец – с ведрами. Колонка, как и дома деревни, занесена снегом, вдобавок обледенелая. Папа ставит ведро в ледяную яму и качает за длинный рычаг, качает долго, потому что вода глубоко. А Витька полез через сугроб к заметенному забору…
– Здравствуйте, – говорит сельский учитель, подходя тоже с ведрами.
– Здравствуйте. Баню топим? – с приветливой улыбкой говорит Витькин папа, а Витьке нет до них дела, он продолжает, срываясь, взбираться на забор.
У Витьки два брата и сестра учатся в школе, но он не понимает, почему отец почтительно уступает дорогу учителю. Отец закуривает.
– Витя, – говорит учитель, не отрываясь от рычага, – Витя, как тебя зовут, а?
Витька широко улыбается и удивленно смотрит на взрослых.
– Ну, скажи, что ты молчишь? – подбадривает отец.
– Ты что, язычишко проглотил? Как тебя зовут? – шутит учитель. Витьке обидно, и он в доказательство показывает язык. Отец и учитель смеются.
– Ну, скажи, как тебя зовут? Как я тебя учил отвечать? Скажи, – настаивает отец.
Витька быстро и невнятно что-то говорит, захлебывается и наконец отчетливо и ясно заключает:
– Бабка… называя сюкин син.
– Как, как? – учитель весело смеется, и Витька, польщенный, повторяет:
– Сюкин син.
Сквозь плотную щетину заметно, как отец покраснел.
– Да ты что, или так я тебя учил? – смущенно говорит он. – Как я тебя учил?.. Вот ведь как, – обращается к учителю, который, до слез насмеявшись, вытирает платком глаза. – Бабушка водится, не уследишь…
– Не спрашивай, говорят, старого, спрашивай малого, – добродушно говорит учитель. Он уходит с ведрами и слышит за спиной:
– Ах, Витька, и что же ты меня позоришь?..
Но Витьке нет ни до чего дела: он смело и мужественно влезает на забор, срывается, падает в снег и смеется.
Хорошо Витьке, жить ему легко и радостно.
Томская обл., 1962 г.
Пешаки
– А ты послушай, – говорит тетя Сара, – тебе сказываю. Семейка у Быстрова грибная. Рота – сам-десятый. Как сядут за стол, в десять ложек заиграют – музыка, хочь пляши, из-под горы слыхать… И не верится, что у самой столько же было. – Она вздохнула. – Тоже живут, один работает – день и ночь черешки для лопат строгает. Да Бог на помощь. Молодец Иван, шибко спокойный, а детишки бойки и за словом в соседи не пойдут – в матушку… Любка-то, она и в девках шибко бойка была: с козырей ходила… Обескозырела, их ведь восемь. Но уж и бойки.
Тетя Сара оживилась:
– Иду как-то на неделе, в магазею ходила: вода, внизу лед, обхожу – не упасть бы. А Костюшка, нонче в школу который пойдет, как вырвется в улицу, что твой стригун! Да по лужам босой, мокрехонек, так и лупит пятками… Зимой-то все дома сидел.
«Костюшка! – кричу. Остановился, таращится, как бычок мартовский. – Костюшка, – говорю, – ты что, одурел, что ли, лешак, холодно, захвораешь!»
«Ни», – хрипит, а сам смеется.
«Да ведь лед, леший, снег, вода студеная!»
Молчал, молчал, да и выговорил:
«А мои пешаки не промокают…»
Сказал – зубами стучит! – и нет Костюшки, только брызги из-под пяток. Бойки. Пешаки.
Я слушал, не перебивал, нашу добрую вечную рассказчицу.
– Ба, а звонок-то прокалякала, – спохватилась тетя Сара. Через минуту она осталась в учительской одна – веселая и грустная, блюститель порядка, стражница часовых стрелок.
Томская обл., 1963 г.
Закаты
Я много смотрел с этого крутого городецкого берега, именно с этого места, где четверть века простоял глиняный Сталин на круглом пьедестале. Отсюда лучше виден изгиб Волги и низкий заволжский берег. Пятьдесят лет я вижу заволжские закаты, и все эти пятьдесят лет не было двух закатов одинаковых.
Всю жизнь я мечтал быть художником, чтобы писать эти закаты. Правда, друзья считают, что я художник, но сам я знаю, что только мечтал быть художником. Есть у меня и десятки холстов с закатами – и все это не то, во всем я вижу фальшь, лишь удачные мазки, но нет основного – угасания дня, ухода дня… Как-то я просматривал свои полотна и наброски, но лишь на один рисунок я смотрел с любовью – это восьмушка ватмана с поблекшей акварелью: рисунок детства, гимназическая память. С него смотрит непосредственность восприятия, хотя и нет здесь мастерства. Все остальное – не то, не то.
На этой акварели старое Заволжье: заливные луга с озерами и кустарником, небольшие деревеньки, приземистые, уютные; нетронутая Волга – и надо всем этим словно легкая паутина, пыльная, сизоватая марь. Точно два солнца падают за горизонт: одно за лес, второе – за Воложку, за рукав Волги. Тихо, спокойно, свежо и томно. И это все – уже прошлое! Нет и доли настоящего. Действительно – все течет… И закаты разные – то смирные и робкие, то взбаламученные дымом и пылью, перебиваемые вспышками электросварки и прожекторов, и наконец закаты за строительство гидростанции – как не похожи они на прежние…
А теперь закаты шестидесятых годов, но у меня уже нет этих холстов – я не пишу. Я фотографирую и с грустью осознаю, что этот аппарат достойно заменил мою кисть, тем более что я освоил цветное фото – и в качестве преуспел… Нет пойменных лугов, нет разливов Волги, нет деревушек, нет озер и леса, нет Воложки и острова: есть гидроузел и Заволжье – город, есть моторный завод, есть завод химоборудования: трубы, башни, краны и железобетонная скоба, сковавшая Волгу. А дальше – от Желтухинской до Урковской горы, и дальше без конца и без края вода и вода. В воде и гаснет солнце заката, но это в зависимости от времени года. Странные теперь закаты, из тигрят они превратились в тигров: закат за город скрытый, плохо воспринимаемый даже с нашего высокого берега, – скучен этот закат; закат в море кипуч, дик и кровав, искрометен. Не пойму, то ли я радуюсь этому закату, то ли пугаюсь его. Но теперь я
