Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко
Споры
Лев Абрамович всю свою жизнь ходит в учёных. Он академик, настоящий, не квартирный. А поскольку я чистый гуманитарий и химию от физики сроду не отличал, честно списывая на всех экзаменах решение задач по учебникам перед ликами добродушных учителей, опускавших свои строгие глаза за длинные вирши, которые я им посвящал. А потому я и не разбирался, какую область науки почтил своим вниманием Лев Абрамович Гринберг. Вообще, современную науку я почитал чем-то вроде масонской ложи. Всё скрыто, почти тайно, пощупать и увидеть ничего невозможно. Но плоды науки явные – цивилизация, космос там и прочее… Масонские ложи тоже скрытные. Плоды их явные – войны, революции, мятежи…
Я подозревал, что сей господин вхож в эти тёмные заведения… Уж очень он интересен сам по себе! Я зову его про себя «экземпляр»! Редкий, надо сказать. Глядя на него, я готов согласиться с Дарвином, что человек произошёл от приматов. Наш академик – от орангутанга. Могучий, костистый, по-еврейски чуть согбенный, с длинными мохнатыми руками. Весь веющий опасной телесной силою. На его каменистом лице особенно выдаются плотные надбровные дуги, из-под которых въедливо сверлят глубоко посаженные, настораживающие, очень подвижные глаза. Держится он с большим достоинством! Спокойный, неспешный. Говорит по делу, во всём подчеркивая, что он уверенно ориентируется в этой жизни и на этой планете, по которой он передвигается, как по собственной квартире. Его маленьким Лёвою привезли в Иркутск из осадного Ленинграда во время войны. Несомненно, умный, хорошо приспособленный к земному существованию, в Сибири Гринберг закончил университет, потом учился в Штатах… В студенчестве кэвээнил под визг тонкоинтеллектуальных девиц. Писал книги, картины и музыку. Занимался спортом. Был альпинистом. Лазил по Саянам, где и сорвал себе спину. Уже в коляске он написал докторскую. Был избран в Академию, и каждый год ездил в странное местечко в американских Штатах под названием Биг-Сур, где когда-то обитало племя индейцев эсселен, которых почти полностью перебили европейцы. Говорил он об этом так, что было ясно, откуда берётся неиссякаемая бешеная его энергия.
К отцу Киприану у Льва Абрамовича странное и особое отношение. Его тянуло к монаху невидимой, но смертной силою. Спорить с отцом Киприаном для Льва Абрамовича было, казалось, делом всей его жизни, и от этих споров зависела и посмертная участь учёного. К разговору с монахом Гринберг готовился как к шахматной игре, продумывая свои ответы ходами.
– Как доехали, преподобнейший? – елейно спрашивал он.
– Слава богу, – улыбался в усы монах. – Без приключений.
Лик учёного становился твёрже. Металлические буравчики глаз под массивной дугою бровей сверкали азартом.
– Бога славите, а летели на человеческой конструкции! – Лев Абрамович не рассусоливал прелюдиями, вызывал на спор сходу. – При чём тут Бог? Здесь Королёв поработал!
– Ну, в начале работал Сикорский, – нехотя ответил отец Киприан и, вздохнув, попытался подняться.
– Куда же вы? Бежите с поля боя!
– Дело монаха – молиться, а не спорить.
– В споре рождается истина! Посидите! Я соскучился, ради вас приехал, а вы бежите! Трусите?
Отец Киприан ещё раз вздохнул и присел на место.
Миня подлетел к беседующим, пометался между ними, потом вылетел во двор, закатил пенёк и прочно уселся у стола.
Филипок жарил картошку в громадной чугунной сковороде, которую нашёл на мусорке за огородом, отчистил и прокипятил. В доме пахло жареным салом, луком, печь гудела. Мартын вился у ног хозяина, и живучие осенние мухи бились по засиженному ими стеклу окна, сквозь которое лился осенний сияющий свет. Просторный и свежий, какой бывает только зрелой, уже хорошо опавшей осенью.
– А Сикорский был верующим, – помолчав, вдруг добавил отец Киприан. – У него много богословских трудов.
– Бывает, бывает. – Лев Абрамович так звонко постучал костяшками пальцев по столешнице, что я внимательно глянул на его длань – не из железа ли она? – Человек несовершенен! – Внушительно заявил учёный.
– Увы, – подтвердил монах. – Всем издревле известная истина. Вы ведь гурджиевец! Он так миленько прихватизировал её у христианства и записал на свой счет. Совершенствуйтесь!
– Стараемся! Да вот ваш брат мешает! Братия ваша… чернорясая!
– Чем же мы вам мешаем?
– Косностью! Всё вас назад тянет! Шагу не даёте ступить!
– Чего ж вам не дали? Вся планета в стекле и бетоне! Живого места не оставили, ни одной чистой реки нет.
– Личность! Личность вы гноите. К ногтю её! Свободы личности никакой!
– Ну и в этом вы преуспели! Хотя ваш Гурджиев тоже твердил о свободе как о преодолении себя. Через природу… Только без Бога! Маленькая деталь. – Отец Киприан усмехнулся, глубоко вздохнул и внимательно глянул на собеседника. – Вам нравится провоцировать меня?!
– Я меряю рост своей личности по нашим с вами спорам. Каждая моя победа – это мой рост, – холодно признался Лев Абрамович и, словно гребнем, пальцами обеих рук зачесал свою кудлатую гриву.
– Вы подменяете истинную личность на подложную, искусственную. Не Боговдохновенную, а созданную человеком. Наносную, которой легко манипулировать. Подражательную. Имитацию личности. Вы создаёте нового человека от беса и для беса.
– Хоть бы что новенького сказали, всё о бесе талдычите. Что не по вам, то от беса.
– Что не от Бога, то от врага рода человеческого! Это истина!
– Как примитивно!
– А истина проста, как хлеб! Чем проще суть, тем ближе правда.
– Ступайте к приматам!
Миня вдруг восторженно взвизгнул, потёр руки, открыл было рот, но Лев Абрамович остановил его леденящим взглядом.
Я заметил, что учёный не очень жалует своего соплеменника. Как-то презрительно относится он к Мине, чаще не замечая или затыкая его словом или взглядом. И никогда не обращался к нему.
«Градация у них, что ли?», – подумал я и глянул на Филипка.
Тот недовольно морщился, пытаясь прервать спор, но что-то останавливало его. Я понимал, что другу до чёртиков надоели эта политика и философия. Он хотел выпить, спокойно отобедать, вспомнить с братом родителей и родню, попеть под гитару, и свалить на окраину Култука, чтобы писать последнюю осень и воду.
Наконец он поставил на стол шипящую сковородку с жаренной на сале картошкой и расставил стаканы.
Льву Абрамовичу была поставлена отдельная тарелка с вилкой. Всё-таки академик!
Лев Абрамович аккуратно взял вилочку, проследил, точно ли по отмеченной им пальцем точке налили ему водки, выпил свою порцию, ни с кем не чокаясь, и закусил картошкой. Всё это он проделал не торопясь, но быстро.
– Да, – продолжил он, подкрепясь. – Мы сотворим нового человека. Ни на вашей богодухновенной глупости. Сказочек для полоумных старух, бывших комсомолок, кстати. Мы
