Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев
Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо…
Кажется, она смотрит в мою сторону!..
Пусть всегда будет мама…
– Чего ты разорался? – удивляется Славка. – Мама ему понадобилась!
Она не только смотрит – она быстро идет к калитке, открывает ее и выходит на улицу. Значит, она – это она, та, что танцевала…
– Славка, бежим!.. – кричу я, наступаю на свежую коровью лепешку, поскальзываюсь и с ног до головы обдаюсь прохладным, отстоявшимся в погребе молоком…
Славка корчится. Смеется девчонка, смеется какая-то женщина. А я весь мокрый и весь перемазанный. Видно, встал не сразу, а побарахтался, ища ускользавшую точку опоры.
У Славки судороги от хохота. Он абсолютно лишился дара речи, а только показывает на меня пальцем:
– Ва… ва… ва…
Я брожу по молочной луже и никак не могу отыскать ведро. Не раздавил же я его, в конце концов!..
– Вот ведро! – кричит девчонка, давясь смехом. – Ты его за плетень забросил!..
Я молча поднимаю слегка погнутое ведро. Штаны, рубашка и кеды промокли насквозь и стали противно жирными; наверно, со стороны я похож на осеннего сома, сонного и жирного. Мне бы следовало подобрать ведро и уносить отсюда ноги, а я начинаю выпрямлять его на коленке.
– Балет!.. – выдавливает наконец Славка.
Я молча гну ведро в трех шагах от девчонки и чувствую, как от меня пахнет коровой.
– Иди умойся, – говорит она. – Волосы у тебя слиплись.
Я прекращаю попытки придать ведру прежнюю форму и, не поднимая головы, иду к мешку. Подхватываю его и вдруг замираю.
Вокруг слышится гнусное жужжание: зеленые толстые мухи нагло атакуют мои штаны. Славка отбирает мешок:
– Ты рассадник! Я с тобой и шагу не сделаю!..
Потом мы оказываемся во дворе. Я остаюсь в одних плавках, и Славка поливает мне из бадьи колодезной водой. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не заорать, и все время лихорадочно ловлю ускользающий брусок колючего мыла. Девчонка стоит рядом и командует:
– Намыль голову еще раз. Уши забыл. Локти грязные.
– Сохни, – говорит Славка, обдав меня последней двухведерной порцией. Он берет ведро, к которому теперь никак не подходит крышка, и опять идет за молоком.
Я стираю свое барахлишко в долбленой колоде. Девчонка сидит на срубе колодца и болтает ногами.
– А ты кто? – спрашивает она.
– Испытатель, – к сожалению, обстоятельства не позволяют вложить в это слово достойную долю гордости. – Вездеход гоняем на гарантийный километраж.
– Это такая вонючая машина?
– Почему вонючая?.. – уныло обижаюсь я.
– Не знаю почему. Вероятно, такую сделали. А сам откуда?
– Из Москвы.
Некоторое время она молчит. Потом объявляет:
– Смешно.
– Почему?
– Потому что я тоже из Москвы. Я в гости к дедушке приехала.
Сердце мое чуть бултыхнулось, но я все-таки спросил:
– Это дедушкин дом?
– Нет, это тетин. Дедушка далеко отсюда, в Бруснятах. Там, где ты за мной подглядывал.
Я мучительно краснею. Просто чувствую, как наливаюсь кровью.
– Я не подглядывал…
– Врешь, подглядывал, я тебя по голосу узнала: очень уж ты противно поешь. И вышла специально, чтобы сказать, что подглядывать подло. – Девчонка слезает с колодца, отряхивает платье и идет в дом. – Мыло не стащи.
Я собираю в охапку свои вещички, взваливаю на спину мешок с хлебом и в одних плавках выхожу на улицу. Выбираюсь из деревни и раскладываю на обочине одежду. Потом ложусь на живот в горячую пыльную траву. Горько, но справедливостью на свете и не пахнет. Я же действительно не подглядывал, я же случайно влип в эту историю, я же жертва, я не преступник. Наоборот, я нарочно заорал тогда, но как это ей докажешь? И вообще в этой девчонке, как выяснилось, ничего нет – только что розовой казалась, ну, так это просто оптический обман, разложение белого цвета на составляющие. Между прочим, черный цвет честнее белого: он ни на что не разлагается, а обладает собственным характером.
Вот если бы мы видели черными лучами, а не белыми, так эта девчонка никогда бы не показалась мне розовой, а была бы такой, какая есть…
Весь день ребята потешаются надо мной. Юрка просто отвратительно смеется, и поэтому я очень на него злюсь. Если человек попал в смешное положение, над ним можно немного повеселиться, но зачем же элементарно тыкать пальцем и гоготать?
Возмездие наступает вечером. Впрочем, судьба перестаралась, и нам было совсем не до смеха.
Ежедневно с семи до девяти у нас урок вождения. Лихоман выбирает укромное местечко, и мы по очереди садимся за рычаги. Обычно машина ходит по кругу, и поэтому все, кому надоело трястись, слезают на землю. Остаются ученики – я и Юрка – и инструктор Федор, или Степан.
Сегодня инструктором Степан, а это значит, что замечаний будет в девять раз больше. Степан очень придирчив и дотошен:
– Носком дави на газ, носком!..
– Я знаю, – огрызается Юрка.
– Рычагами не дергай: не грабли.
– Знаю! – злится Юрка, во всем усматривая унижение своего среднего технического образования.
– Говорю, рычагами не дергай!..
Машина рыскает, как ищейка. Я болтаюсь на надмоторном листе, то приваливаясь к Степану, то откатываясь к правому борту. Мотор воет в такт дерганьям: у Юрки какая-то странная взаимосвязь между конечностями, и он не может не шевелить рукой, если двигает ногой. Это очень раздражает Степана:
– Что ты все дрыгаешься?
– Сам знаю! – привычно парирует Юрка, а машина по-прежнему выписывает вензеля.
Мы учимся на широченной полосе отчуждения высоковольтной линии. Полевая дорога петляет между опор, и Степан все время направляет Юрку подальше от них. Линия, наверно, не очень мощная, потому что опоры деревянные. Тысяч шесть вольт, не больше.
– Левый рычаг, левый!.. Левый…
Бац! Машина с ходу бьет носом в опору. Столб трещит, провода раскачиваются, с них пригоршнями сыплются искры, а перед моим носом вдруг мелькают рыжие сапоги Степана. Тишина, только мелодично позванивают медные провода. Подрубленный столб наклонился в нашу сторону, и непонятно, почему он до сих пор не падает. Степана рядом нет, а из люка водителя торчит Юркина голова.
– Где Смеляков?
– Не знаю. – Я гляжу, как над головой, сверкая на солнце, раскачивается толстый провод. – Как ты в столб угодил?
– Левый тормоз не держит, – говорит Юрка. – Я тяну, а он не схватывает.
– «Не схватывает»!.. – кричит невесть откуда появившийся Степан. – Тебя бы так схватывало, раззява! А ну, вылазь из машины к…
Грудь, ноги и живот его в желтой
