Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев
Я слабо упираюсь, а он подталкивает меня сзади. А я ломаюсь, и что-то вру, и сам никак не могу уяснить, что мне нужно в данный момент. В конце концов вместо первого свидания я оказываюсь в бане. В натуральной сельской баньке с каменкой и полком под самой крышей.
– Поддай, Славка!..
Колючий пар взрывается под потолком. Воздуха нет и в помине. Разинув рот, я корчусь на полке под хлесткими ударами веника.
– Славка, поддай еще!..
Ну, все. Прощай, мама. Жизнь кончилась в этой чертовой баньке, потому что я сейчас умру. Я знаю это совершенно точно, и нет сил бороться. Федор с оттяжкой хлещет меня веником, Славка поддает пару. Они давно вышибли из меня все мысли, чувства и силы, я пресмыкаюсь на горячих досках и медленно дохожу.
– Ну куда, куда ползешь?
– Фе-е-е…
– Славка, поддай!..
Славка поддает такую порцию, что вся банька скрывается в облаке пара. Федор теряет меня, я куда-то ползу, извиваясь всем телом, и в конце концов падаю вниз, смачно, как жаба, плюхнувшись на дощатый пол.
– Здесь он!.. – радостно кричит Славка. – Вывалился!..
И в ту же секунду сердце мое делает тройное сальто: Славка выплескивает на меня ведро колодезной воды.
– Сла-а… ва-ва-ва…
– Закаляйся! – смеется Славка и, взяв веник, лезет на полок к Федору.
Кажется, прихожу в себя. Выясняется, что сижу я на полу у двери, в щели которой тянет вечерним холодком. Все тело охватывает какая-то удивительно приятная усталость, голова – как у новорожденного, и хочется петь. Бодро вскакиваю и тут же с грохотом лечу под лавку, сшибая ногами ведро.
– Гляди, Федя, он под лавку полез! – хохочет Славка.
– Скользко!.. – весело поясняю я. – Пол как намыленный!
– Поддай, Генка!..
Теперь поддаю я. С маху плещу водой на раскаленные камни, задыхаюсь в пару, что-то кричу, взвизгиваю, завываю. Потолочная пытка кончилась, а в душе зреет совершенно необъяснимый восторг.
– Хорошо, Генка?
– Грандиозно!..
– Баня – сила, – басит Федор. Голой громадой он возвышается на лавке. Курит и философствует: – Организм полезно на режиме погонять, он этого требует. Клетки обновляются.
– Пивка бы, – мечтательно вздыхает Славка.
– Обещанное-то будет? – настораживается Федор.
– Порядок! – Славка смеется и как-то странно смотрит на меня.
Разомлевшие и ласковые, мы выходим из бани. Федор по-братски обнимает меня за плечи, что-то гудит в уши и направляется в сторону кособокого, замшелого домика.
– Куда, Федя? Нам же налево.
– Точно! – хохочет Славка. – Ну, Генка, ты даешь!..
На крыльце стоит незнакомая женщина. Из-за большого количества упругих окружностей она кажется трехъярусной, как театр.
– С легким паром! – нараспев говорит она. – Закупались вы, соколики. Мы уже все жданочки поели.
Тут мне ловко дают под зад. Я метеором пролетаю мимо трехъярусной, миную сени и вваливаюсь в комнату:
– Здрасте.
В комнате накрытый к ужину стол. За столом еще две женщины.
– Здрасте… – удивленно тянет одна из них.
Поспешно поднимаю сбитую при появлении табуретку и пытаюсь ретироваться. Но в дверях Федор. Ловит меня за плечи и раскланивается:
– Вот и мы! Это Генка-Москвич, любимец экипажа.
– Милости просим! – певуче отзывается третья женщина. – Славочка, со мной сядешь, со мной. Я тебе местечко нагрела.
Через минуту я уже сижу за столом, зажатый между Федором и второй женщиной. Передо мной тарелка с горой закусок и стакан.
– Мне не надо, Славка! Я же не…
И я все-таки пью. Пью, ничего не соображая. Ем, снова пью, что-то принимаюсь рассказывать. Славка хохочет, а соседка заботливо, совсем как мама, кормит меня с ложечки.
Потом мы поем песни. Я не знаю слов, но добросовестно ору, когда надо подпевать. Славка вылезает плясать и пляшет очень ловко. За ним пляшут Федор и первая женщина, а я сижу в углу и доказываю своей соседке, какие у нас в экипаже замечательные люди. Она смотрит в упор и кивает, соглашаясь с каждым словом. Потом вдруг все начинает плыть…
– Федя, где выход?
– Укачался! – смеется Славка.
Придерживая за плечи, Федор ведет меня во двор, усаживает на бревна:
– Что, Генка, худо?
– Худо, – соглашаюсь я.
– Может, стравишь?
Это предложено просто, как пирамидон. Но я отказываюсь:
– Водички бы…
– Сейчас. Только не упади.
Он уходит в дом. Хлопает дверь, и я ощущаю великую тягость. Встаю и, заметно пошатываясь, иду напрямик. Натыкаюсь на ограду, перелезаю, ковыляю по грядкам, утопая в ботве. Потом меня энергично выворачивает, и горизонт сразу светлеет. Я выбираюсь из огорода, попадаю в чужой двор и нахожу целый ворох восхитительно грязной соломы.
Просыпаюсь внезапно. Надо мной густое вечернее небо. Где-то брешет собака, где-то пиликает гармонь и въедливый женский голос выводит частушку.
Сажусь и долго соображаю, что к чему, с трудом соединяя разбежавшиеся под черепом обрывки: напился, забрел в чужой двор и уснул. Стыд разливается во мне, как чернила. Брожу задами, отбиваясь от собак. Интуитивно выбираюсь к реке. Радостно лезу в нее, окунаюсь по шею, плыву и вылезаю на незнакомый берег. Оглядываюсь, трясясь от озноба, и никак не могу сообразить, где база.
– Генка-а!..
Далекий призыв с того берега. По тенорку узнаю Славку.
– Москвич!..
Это Федор. Значит, ищут, и, судя по охрипшим голосам, ищут давно. Имя мое в различных словосочетаниях еще некоторое время сотрясает вечернюю тишину, а я сворачиваю вдоль берега в надежде выйти на траверз нашей базы.
Слева тускло поблескивает река, и я продираюсь сквозь кусты напролом. Выхожу на откос и долго иду, утопая в песке. Скоро должны показаться огни базы.
И вдруг слышу голоса. Один бубнит толсто и недовольно, другой тонко и настойчиво наседает.
– …заладили: пэ-эм-пе да пэ-эм-пе! Как может инженер да еще испытатель решать априори судьбу трехлетней работы? – рокочет толстый голос.
– Слушайте, давайте начистоту, без кастовых заблуждений, – резко говорит тонкий. – Мы одни, и баки заливать некому. Сочинили в кабинете, хватанули премию, а теперь бьетесь за дерьмовую конструкцию с волчьим остервенением. Я гоняю машину двадцать тысяч километров, и всю дорогу из планетарок хлещет масло, как из рождественского гуся. Шестерни гремят, фиксаторы ни к черту не годятся, и только мои асы еще кое-как умудряются управлять… У вас, кажется, клюет.
– Черта тут клюнет, – вздыхает толстый. – Загнали меня в болото, где отродясь ничего не водилось.
– А червяка, между прочим, сожрали.
– Да?.. Темно, как в печке. Я сматываю удочки, Юлий Борисович.
– Что вы, Георгий Адамыч. Клев только начинается.
Теперь я соображаю, кто сидит под кустами: главный конструктор, которого ребята нелегально называют Жорой, и наш Лихоман. Я шагаю, но, услышав главного, вовремя останавливаюсь, а затем и сажусь.
– Слушайте, вы меня специально сюда заманили?
