Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев
Ребята валяются на брезенте. Сломанный вал уже промыт в газойле и насухо протерт тряпками. Виталий Павлович коршуном вцепляется в него. Лихоман садится рядом, и они начинают спорить, по очереди колупая пальцами свежий излом. Я спрашиваю, где можно умыться, и Славка ведет меня к соседнему болоту.
– Ну, чего интересного?
– Ничего, – говорю я и чувствую, что промолчать не смогу. – Знаешь, я ее опять встретил.
– Кого?
– Ну, ту, помнишь?.. Ну, когда я молоком облился.
Славка начинает хохотать. Хохочет он долго, но я терпеливо жду, потому что мне хочется похвастаться. Наконец ему надоедает смеяться:
– Ну и что?
– Аней ее зовут. Знаешь, я ее провожал.
– Потискал хоть на прощанье?
Мне сразу делается скучно. Молча вытираюсь, иду к машине.
– Ну, чего молчишь? Не далась?
– Знаешь, Славка, ты извини, но я на эту тему говорить не буду.
– Стесняешься?
– Это что – цель жизни, да?
– А ты как думал? – Славка даже останавливается. – Цветочки-василечки? Вздохи при луне? Это все мура. Мужчина должен себя заявить сразу, потому что он – сторона нападающая, понятно тебе? Не нападешь – не завоюешь, вот и вся любовь.
– Какая же это любовь?
– Ох, и мусору в тебе, Генка! – сокрушенно вздыхает Славка. – И все от девственности.
– Ну, знаешь…
– Точно говорю. Природа требует, а ты ей теорийки подсовываешь. Как голодному – лекцию о гербицидах. А не сбежал бы тогда – и дышал бы сейчас по-другому.
Еще на подходе мы слышим повышенные голоса. Период тихого обмена мнениями кончился, и теперь Лихоман и Виталий Павлович вульгарно орут друг на друга.
– Дефект металла, Юлий! Протри глаза!
– Какой, к черту, дефект! Мал запас прочности…
Раньше я не разбирался в подобных спорах: считал, что каждый выгораживает себя. А потом понял, что к чему: конструктор рассчитывает, а испытатель проверяет. Тут дело не в чести мундира, а в принципах профессионального долга; помню, как радовался Славка, доказав, что крепление радиопередатчика не обеспечивает его сохранности при длительной тряске. А сегодняшняя поломка еще серьезнее: если торсионный вал лопнул из-за брака металла, надо просто поставить новый и гонять вездеход дальше; а если виноват не металл, а сама конструкция? Тогда наша обязанность доказать непригодность торсионов сейчас, на испытаниях, пока машина считается опытной и не пошла серийно в народное хозяйство. Вот потому-то они и орут друг на друга.
– Я категорически отрицаю, Юлий!
– А я утверждаю!
– А я тебе говорю, что во всем виноват металл, понятно? Я тебе цифры дам: посчитай сам, если еще не разучился.
– Ладно, стоп. Здесь испытатели, Витенька, их и спросим. Федор!
Федор калякает с Колычевым. Лениво оборачивается:
– Ну?
– Отчего лопнул торсион?
– Поломка. Вы радиус галтелей увеличьте, Виталий Павлович.
– Ну, простите…
– Точно, – с ленцой продолжает Федор. – Мал радиус перехода, вот и режет.
– Стоп! – командует Лихоман. – Степан!
– Вообще-то… – Степан начинает прикуривать. – Галтельки, конечно, увеличить не помешает.
– Вот, – с торжеством говорит командор. – Учитесь, товарищи конструкторы, у атакующего класса.
– Первый случай, – вдруг влезает в разговор Колычев. – Еще рано судить о конструкции.
– Первый? – Федор поднимается. – Хотите, сейчас второй сделаю?
– Не хвались, водитель, не хвались! – машет рукой Виталий Павлович.
– Спорим? – Широкая ладонь Федора выдвигается вперед, как совковая лопата. – Укажите, какой желаете: левый или правый.
– Новый! Тот, что привезли! – кричит Колычев. – Я спорю, и мне вас жалко!
Лихоман улыбается.
– Ну, добро, творцы, сейчас получите наглядный урок. Ребята, торсион на место. Быстро!
Мы ставим моего врага в машину. Работаем в десять рук, и конструкторы всячески острят в адрес Федора. Мне очень хочется, чтобы он победил, но Смеляков негромко вздыхает:
– Погорел ты, Федя.
– Считаешь, не сломаю?
– Вообще-то, конечно… Только новый он, между прочим.
Славка не участвует в аврале; ворча, снимает свою рацию:
– Растрясете все, паразиты!
И Юрка Березин чего-то куксится. Сидит под кустом, поджав колени. Постно вздыхает:
– Разрешите мне не ездить, Юлий Борисыч. Живот схватило.
– Ну, а кто поедет? – хмурится Лихоман. – Сачок ты, Березин.
– Я! – кричу. – Я поеду, Юлий Борисыч! Я не хуже Юрки все запишу!..
– Это правильно, – улыбается Виталий Павлович. – Знаешь, Юлий, он главному подал докладную на сто восемьдесят три дефекта…
Желающих присутствовать при поломке почему-то не оказывается, и мы выезжаем вдвоем. Я стою на месте Юрки, на сиденье позади водителя, и прямо передо мной торчит из люка Федорова голова.
Выезжаем на дорогу и едем, пока не кончаются хлеба. Здесь Федор вылезает и начинает детально изучать кюветы. Он долго топает сапогами на одном месте и наконец возвращается:
– Ну, держись покрепче, Москвич.
«Москвич» – значит, не забыл еще, как ему пришлось нырять в речку, разыскивая мой труп…
Вездеход, покачиваясь, перебирается через кювет и идет по скошенному лугу. Федор разворачивает его носом к дороге и что-то кричит, но я записываю показания приборов и не слышу. Машина с ревом срывается с места. Федор беспощадно разгоняет ее, и дорога все ближе: сейчас, вероятно, он сбросит газ, но все происходит совсем не так. Он продолжает гнать, пока нос не нависает над кюветом, резко убирает обороты и неуловимо накреняет машину.
Я перестаю держаться и подпрыгиваю, чтобы самортизировать удар, но запаздываю, а когда возвращаюсь в исходное положение, меня со страшной силой подбрасывает встречным толчком. Я подлетаю выше борта, почему-то переворачиваюсь вверх тормашками и ныряю в люк впереди Федора. Башкой утыкаюсь в какое-то железо, застреваю, и Федор вместо дороги видит мой обтянутый джинсами зад.
– Говорил, держись крепче, раззява!.. – орет он сверху, а я стою на собственной голове, двигаю ногами и не могу выбраться, потому что нас заклинило в люке насмерть.
– Вылезай!.. – орет Федор. – И не дрыгай ногами: песок в глаза сыплется!..
– Ты вылезай! – глухо кричу я изнутри. – Мне некуда тут!..
– Да я же встать не могу, холера!.. – бушует Федор. – Повис на мне, а еще командует!..
– Ну, некуда тут, Федя, некуда!.. Ты меня вверх тяни! За штаны, Федя!..
– Ты же мне руки прижал, балда!.. Чем я тебя за штаны буду тянуть? Зубами, что ли?
Тут он начинает двигать своими ручищами, и моя голова вертится вместе с ними, как рулевое колесо.
– Тише!.. – кричу. – Шею сломаешь!..
Федор перестает вертеть мою голову и начинает шевелить ногами. Он пытается поджать их, чтобы можно было встать вместе со мной, но ему мешают мои плечи. Пыхтит, тискает меня своими жердями, но толку из этого не получается. Я не выдерживаю:
– Не могу, Федя…
– А я могу? – огрызается он. –
