Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова
“Под железной бочкой стоял чан, в котором поблёскивала драгоценная синяя жидкость. Бидоны наполнялись прямо над чаном. Керосин казался легче и текучее воды, он пронизывал всё вокруг: фартук продавца, рукава, руки, пол, стены. Домой идти пришлось пешком – с керосином в трамвай не пускали”.
В это время уже шли репетиции “Клада”. Шварц писал, что ТЮЗ тогда платил всего триста рублей за пьесу. Денег не хватало. “Бывали дни, – вспоминал он, – когда даже кошку было нечем кормить: вермишель и крупы она есть отказывалась. Однажды я принёс ей головы корюшки, взятые у Степановых, но и их она есть не стала”.
Пьеса “Клад” была написана стремительно. Во многом потому, что сюжет вырос из личного опыта: Кавказ, знакомый Шварцу с юности, – горы, перевалы, туман, сбившийся с тропы отряд, поиски девочки по имени Птаха – всё это было почти документальной зарисовкой из похода из Майкопа в Красную Поляну. Даже гора, где происходят ключевые события, названа настоящим именем – Абаго.
Пьесу приняли сразу.
Мне нужна была именно такая пьеса, – вспоминал режиссёр Борис Зон, – чтобы и проста была, и поэтична, и современна, и про живых людей. Чтобы актёры не играли под страхом, а с доверием, с радостью. Шварц это понимал. Семь ролей – и ни одной лишней. Четыре актрисы, три актёра. Все они – мои ученики и единомышленники. Все – влюблены в текст.
8 октября Зон записал:
Премьера. Все как один – признали: спектакль получился. Я не ожидал. Эксперимент удался. И даже Хармс сказал: “Интересно там, где будто начинается чудо. И как хорошо, что – в меру” [62].
Газета “Литературный Ленинград” вышла с большой статьёй “ТЮЗ нашёл клад”. Это было признание.
В 1931 году Шварц начал работу над пьесой “Приключения Гогенштауфена”. В ней он дал простор своей страсти к импровизации: множество весёлых водевильных поворотов, неожиданных фантастических обстоятельств, и всё это разыгрывается в декорациях советского учреждения.
Главный герой – Пантелей Гогенштауфен – носит фамилию средневековой германской династии. Он гениальный, но неуклюжий экономист, влюблённый в счётовода Марусю Покровскую. Из-за косноязычности (Шварц, кстати, считал себя таким же) он никак не может объясниться Марусе в любви.
Завершению его проекта препятствует управделами учреждения – Упырёва. Она ведьма и вампир; когда нет живой крови, она питается гематогеном, чтобы зарядиться энергией. И постоянно напевает: “Там, где были огоньки, стынут, стынут угольки…”
За трагикомической участью Гогенштауфена наблюдают две немолодые женщины: уборщица учреждения Кофейкина и пенсионерка Бойбабченко. Старухи, как они сами себя называют, различают в происходящем столкновение живого и мёртвого и становятся на сторону живого – Гогенштауфена. Тем более что Кофейкина оказывается не просто уборщицей, а волшебницей на пенсии, обладающей правом творить чудеса, правда, не чаще одного раза в квартал.
Разумеется, обе они рассуждают обо всём происходящем в духе классовой борьбы. Упырёва для них – представитель отжившего, мёртвого класса.
Шварц изящно вписывает в пьесу привычные для советской жизни способы воздействия граждан друг на друга. Вот монолог Бойбабченко:
БОЙБАБЧЕНКО. …Если трудно – обходным путём пойду. Вот мои соседи, например, кошку обижали. Котят топили. Кошка орёт, а они топят. Прямым путём, уговором их не взять. Хохочут звери над животным. Легко ли это выносить при моей доброте? Пошла я в жакт и заявила, что соседи мои в квартире бельё стирают. Ахнули соседи, пострадали и смягчились. Боятся теперь против меня идти. Во мне, мать, энергия с возрастом растёт. В двадцать лет я хороша была, а в шестьдесят – втрое. Не знаю, что дальше будет, а пока я молодец!
После череды водевильных перевёртышей Гогенштауфен оказывается лицом к лицу с Марусей, обманутой Упырёвой. Он просит Кофейкину избавить его от косноязычия и научить говорить складно. Неожиданно для себя начинает изъясняться рифмованными, но лишёнными смысла фразами:
ГОГЕНШТАУФЕН. Постой… Слова… того… могу… ах… (Кричит.) Говорю нескладно, а хочу складно говорить!
На секунду вспыхивает яркий свет.
Кошка, картошка, полгуся, пожалуйста, не уходи, Маруся. Чай, конфета, котлета – мы немедленно выясним всё это.
МАРУСЯ. Вы сошли с ума?
ГОГЕНШТАУФЕН. Хороши романы Дюма!
МАРУСЯ. Это безобразие!
ГОГЕНШТАУФЕН. Европа, Америка, Азия!
МАРУСЯ. Это глупое издевательство!..
В финале пьесы все персонажи направляются к заведующему, отдыхающему в кавказском санатории. Всем коллективом они поднимаются в воздух и летят по небу, вызывая изумление у советских граждан – пожарных, лётчиков, детей, выбравшихся на крыши. Концовка полна оптимизма: на собрании Упырёву изгоняют, а влюблённые обретают друг друга.
Пьеса была написана задолго до булгаковской “чертовщины” в “Мастере и Маргарите” и тем более до “Понедельника, который начинается в субботу” Стругацких, но в ней уже явственно звучит мотив гротескной магии внутри советского быта.
Прочитать пьесу можно было в 11-м номере журнала “Звезда” за 1934 год.
Шварц и Акимов
Пьеса о Гогенштауфене привела в жизнь Шварца Николая Акимова – будущего знаменитого режиссёра.
С этой встречи пойдет другой отсчет времени. Без настойчивости Николая Акимова, его постоянной требовательности и веры в Шварца неизвестно, появились ли бы на свет “Голый король”, “Тень”, “Дракон”.
Со временем и ближайшее окружение Акимова стало для Шварца не только творческой, но и дружеской средой.
Первая жена Акимова – Надежда Кошеверова – впоследствии станет режиссёром популярных фильмов, созданных по пьесам и сценариям Шварца. “В дальнейшем же мне показалось, что она хороший парень. Именно так. Надёжный, славный парень при всей своей коренастой, дамской и вместе длинноногой фигуре” – так он писал о ней в период работы над “Золушкой”.
Надежда Кошеверова начинала свою кинокарьеру в качестве второго режиссёра у Григория Козинцева, который позже также будет связан со Шварцем дружбой и совместной работой над фильмом “Дон Кихот”. Но всё это будет потом.
А пока Николай Акимов и Евгений Шварц, два человека, которые оказались необходимы друг другу, встретились абсолютно случайно. Актриса Клара Пугачёва, игравшая в пьесе Шварца, вспоминала:
После премьеры “Ундервуда” на квартире у Шварцев был устроен карнавал, куда Коля Акимов пришёл во фраке, в цилиндре и с моноклем. Во время танца он снимал фрак, бросал к ногам своей дамы и оказывался в пальмерстоновской манишке, завязанной тесёмочками на голой спине… [63]
