Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова
ДОКТОР. А вы хотите жить для того, чтобы как можно больше людей сделать счастливыми? Так и дадут вам чиновники жить! Да и сами люди этого терпеть не могут. Махните на них рукой. Смотрите сквозь пальцы на этот безумный, несчастный мир.
УЧЁНЫЙ. Чем же они больны?
ДОКТОР. Сытость в острой форме внезапно овладевает даже достойными людьми. Человек честным путем заработал много денег. И вдруг у него появляется зловещий симптом: особый, беспокойный, голодный взгляд обеспеченного человека. Тут ему и конец. Отныне он бесплоден, слеп и жесток.
УЧЁНЫЙ. А вы не пробовали объяснить им всё?
ДОКТОР. Вот от этого я и хотел вас предостеречь. Горе тому, кто попробует заставить их думать о чем-нибудь, кроме денег. Это их приводит в настоящее бешенство” (“Тень”).
ЮЛИЯ ДЖУЛИ. Надо учиться выбрасывать из головы всё, что заставляет страдать. Легкое движение головой – и всё. Вот так. Попробуйте (“Тень”).
Дом на набережной канала Грибоедова
Про это время Шварц пишет в дневнике накатами. Проходит съезд. Потом – не очень удачная поездка в Грузию с бригадой писателей. Они с женой снимают дачу рядом с дочкой Наташей. Счастливая дружба маленькой девочки и Шварца. Он внимательно слушает её мысли и слова.
А в 1954 году исписывает воспоминаниями целую тетрадь: “Кончил вчера тетрадь, в которой рассказал о Наташе дошкольных её лет”. Его любовь к дочке была особенной. Он всегда снимал на лето дачу рядом с ней. Никогда не расставался с ней надолго. Когда она годовалой заболела скарлатиной и её жизнь была в опасности, он совершенно потерял голову и готов был вернуться к Гане, которая, правда, уже успела снова выйти замуж.
“Любовь к дочери пронизывала всю мою жизнь, – писал он, – вплеталась в сны.
Когда я приехал в Песочную во второй раз, я, чтобы не испугать дочь и не пережить самому того, что в прошлый приезд, заговорил с бабушкой, не глядя на Наташу. И вдруг услышал звон бубенчиков. Я оглянулся. Это Наташа старалась обратить на себя внимание. Она трясла лакированные, новые вожжи с бубенцами, висевшие на углу кровати. Я их ещё не видел. Когда я обернулся, Наташа показала мне на свою новую игрушку и улыбнулась застенчиво. Когда немного погодя пошёл я к дверям, чтобы прихлопнуть их поплотнее, Наташа горестно вскрикнула и чуть не заплакала. Она думала, что я ухожу. Так я снова занял место в её жизни. Уже прочно. Мы уходили с ней гулять на речку, разглядывали с узенького пешеходного мостика бегущую воду. Говорил всё я, а Наташа только требовала объяснений, указывая пальцем. Сама высказывалась редко. Только однажды, когда мы вышли на улицу после дождя, она показала на лужу, покачала головой и сказала укоризненно: ‘Ай, ай, ай’ Часто ходили мы к дощатому забору, за которым жил телёнок, рассматривавший нас так же внимательно, как мы его. Наташа долго считала его собакой, пока не столковались мы на том, что это – му. Му-ля-ля. Я избегал особого детского языка, не любил его, но Наташа уже пользовалась им, и мне приходилось с этим считаться”.
Ещё в апреле 1934 года Шварц с женой получили ордер на новую, небольшую – 23,7 м2 – но двухкомнатную квартиру № 79 в писательской надстройке на набережной канала Грибоедова. Вскоре у них появился телефон.
Дом был построен в начале XIX века и когда-то принадлежал Придворной конюшенной конторе. В нём жили почти все известные ленинградские писатели: О. Форш, В. Каверин, В. Шишков, И. Соколов-Микитов, М. Зощенко, П. Лукницкий, Г. Венус, С. Семёнов, М. Козаков, Л. Борисов, Л. Раковский, В. Кетлинская, Ю. Герман; поэты: Б. Лихарев, И. Авраменко, Л. Браун, М. Комиссарова, В. Саянов, В. Рождественский; литературоведы: Б. Томашевский, В. Орлов, Б. Эйхенбаум, И. Груздев.
Сильва, жена поэта и переводчика Александра Гитовича, вспоминала, что в старом трёхэтажном доме с гостиничными коридорами Литфонд решил надстроить ещё два этажа. Это и дало дому имя “недоскрёб”.
Квартиры были заранее распределены. Молодые даже не надеялись оказаться среди счастливчиков. Но им повезло. Однако строительство никак не заканчивалось.
И вот тогда Секретариат выделил авторитетную комиссию из трёх уважаемых писателей, куда вошли Зощенко, Слонимский и Стенич, и они, вооружившись всякими внушительными бумагами, отправились по хозяйственным организациям раздобывать гвозди. В Главленстрое они пришли в кабинет завснаба. За очень большим письменным столом сидел, проваливаясь в кресле, очень маленький человек явно еврейского происхождения, который, выслушав товарищей, безапелляционно сказал: “Гвоздей нет!” На это нечего было возразить, и делегация, потоптавшись, направилась к выходу. И вдруг уже в дверях Валентин Стенич обернулся и зычным голосом с отличной дикцией спросил: “Ну а когда вы нашего Христа распинали, небось тогда у вас были гвозди?” К счастью, хозяйственник, обладавший чувством юмора, расхохотался и гвозди дал. Так смогли закончить строительство [70].
Когда в декабре 1934 года в Ленинграде был убит Сергей Киров, Шварц оказался в толпе, которая прощалась с покойным. Ощущение зловещего ужаса, накрывшего Ленинград, Шварц описал в дневниках.
“Вечером 1 декабря 1934 года раздался стук в дверь, – записал Шварц в 1956 году, – словно судьба постучала. Вестником оказался бледный, золотушный, тощий, страшный в своей слабости Евгений Люфанов. Полный скорби, а вместе с тем оживления, как человек, приносящий удивительные, хоть и страшные новости, он сообщил, что сегодня в Смольном убит Киров и в чьей-то квартире, или в конторе, собрание всех жильцов надстройки. Все были растеряны. Никто ничего не понимал. Кто-то произнёс речь, что это, наверное, диверсия, скорее всего финской разведки. На похороны, точнее, на прощание с телом Кирова, выставленным в Таврическом дворце, шли мы вечером по улице Воинова. Чем ближе к дворцу, тем теснее, страшнее. Никакой попытки установить порядок. Вскрикивают женщины. Брань. Сплошное человеческое месиво. Ходынка! Я еле протискался в сторону, в боковой какой-то переулочек. И бежал от ощущения безнадёжности, смерти, безумия толпы, которая сама себя душит. Вышел на Неву, отбиваясь от этого ощущения, но оно не проходило, хоть шагал я по набережной в одиночестве. Так и не видел я страшного зрелища: убитый в гробу, над гробом правительство и бюро горкома. Члены бюро, попадая в почётный караул, плакали. И безостановочно, по четыре в ряд двигающиеся ленинградцы, косящиеся на гроб в цветах, на Сталина, на плачущих членов горкома. Как всегда, в роковые для города дни вдруг ударил небывалый мороз. Когда увозили тело Кирова в Москву и начались аресты бывших дворян и вообще бывших, а потом непонятные никому в первые недели аресты членов горкома, тех
