Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова
А дальше уже пошли собрания за собраниями.
Ещё в 1932 году над редакцией поставили надзирающего из Смольного по имени Дмитрий Чевычелов. В докладной записке о работе Маршака и его редакции в Горком ВКП(б) “О положении в Ленинградском отделении издательства детской литературы” 7 октября 1935 года он сигнализировал: “С редакторами и авторами на работе тяжеловат. Работает нервно, без умения организовать своё время. Этому способствует общая расхлябанность и бесплановость в работе детского сектора издательства” [87].
Лидия Чуковская писала:
Дмитрий Иванович Чевычелов – существо без возраста и национальности, уродец в тюбетейке, не лишённый, однако, профессиональных навыков: он был нашим политредактором, или, попросту говоря, прикрепленным к ленинградскому Детгизу цензором. О Чевычелове и его профессии Маршак сочинил однажды весёлую “Песенку утренних птиц”:
Чевы-чевы-Чевычелов!
Чего в “Чиже” ты вычитал?
Чего в “Еже” ты вычеркнул?
Чевы-чевы-чевы!
Чевычелов вычитывал и вычёркивал и проверял политическую грамотность редакторов с большим усердием [88].
Теперь он уже не стеснялся в выражениях. Настало его время. Подготовка к ликвидации редакции шла полным ходом. Чевычелов на партсобрании в Ленсовете выступал с разоблачительными речами.
Что сейчас совершенно ясно? Эта группа Маршака, группа контрреволюционная по своему содержанию, вела глубоко вредительскую работу… На первом этапе организации в Ленинграде издательства детской литературы она играла положительную роль, но реакционная роль Маршака совершенно отчётливо стала ясна уже достаточно давно, примерно 11/2 года тому назад или около двух лет. Уже тогда стало ясно, что роль Маршака реакционна, политическое его лицо выявилось особенно отчётливо после убийства Сергея Мироновича Кирова, в 1935–1936 г.
И ещё:
Маршак последнее время прибегает к методу шантажа. Директору заявляли: не трогайте Маршака, иначе он покончит самоубийством. Инсценировалось письмо в ЦК комсомола, что Маршак покушается на самоубийство, т. к. его в Ленинграде начали травить. Файнберг (с марта 1935-го по июль 1937 г. секретарь ЦК ВЛКСМ по печати. – Н. Г.) вызывал московских детских авторов и им зачитывал письмо от группы ленинградских писателей. Этот факт недавнего происхождения характеризует лицо Маршака [89].
Свой список жертв Детлита Любарская приводит в очерке “За тюремной стеной”:
…с 4-го на 5 сентября 1937 года были сразу арестованы писатели С. Безбородов, Н. Константинов, директор Дома детской литературы при Детиздате А. Серебрянников, редакторы Т. Габбе и я. Немного позже арестовали писателя И. Мильчика и бывшего редактора “Чижа” М. Майслера, ещё позже – поэтов Н. Заболоцкого, А. Введенского и Д. Хармса.
Редакторов, наиболее тесно связанных с арестованными, – З. Задунайскую, А. Освенскую и Р. Брауде – уволили “по собственному желанию” в тот же день, 5 сентября они пришли в издательство. Редакция была разгромлена [90].
Трагически разворачивалась судьба Лидии Корнеевны Чуковской. Арестован её муж Матвей Бронштейн, гениальный физик, автор замечательных популярных книг для детей.
Удивительные бывают совпадения событий и дат, – писала Любарская. – В этот самый вечер – 11 ноября 1937 года, когда у меня был первый настоящий допрос, – в стенах ленинградского Союза писателей состоялось общее собрание детской секции под председательством Г. Мирошниченко. На этом собрании, хорошо подготовленном стенгазетой, в том же стиле, в тех же выражениях был вынесен приговор всем арестованным – писателям и редакторам. Нашлись среди учеников Маршака и такие, что с готовностью присоединились к клевете на своего учителя. Особенно отличился Н. Григорьев, всегда считавшийся другом редакции. Во время перерыва он подошёл к Л. Пантелееву и, словно потрясённый всем происходящим, сказал: “Одно то, что мы молчим, уже предательство”. Пантелеев только кивнул головой. Да и что можно было сказать этим беснующимся, жаждущим крови людям? Перерыв кончился, и первое слово взял Н. Григорьев. Но это был как будто другой человек. Он обрушился на Маршака, утверждая, что Маршак собрал около себя группу вредителей, что все они хотели загубить детскую литературу, что для этой цели они собирались у него дома, прикрываясь работой над рукописями, и т. д. и т. д. Даже после собрания он посылал Маршаку письма домой с прямыми угрозами и разоблачениями, которые не успел довести до собравшихся.
Только три человека на этом собрании не изменили ни себе, ни брошенным в тюрьму товарищам. Это Маршак, ни единым словом не отказавшийся от своих учеников. Это писательница Лидия Будогоская, не побоявшаяся (в разгар репрессий, во времена повальных арестов) крикнуть на весь зал: “Всё это ложь!” Это муж Тамары Григорьевны Габбе – Иосиф Израилевич Гинзбург. Он пришел на собрание, чтобы защитить меня (жену защищать он не мог), и передал в президиум заявление (указав свой адрес и телефон), в котором обвинял Мирошниченко в лживости и двурушничестве. А в доказательство приложил снимок с титульного листа книги Мирошниченко “Юнармия”, где автор в восторженных выражениях благодарит меня за помощь в работе. Мирошниченко встал и произнёс в своём излюбленном пышном стиле: “Товарищи, на это собрание проник террорист и бросил бомбу!” Два “молодых человека в штатском” подошли к Иосифу Израилевичу и вытолкали его из Дома писателя [91].
Чувствовал ли Маршак, что “големообразные чудовища”, как назвал их Шварц, придут и за их создателями? Конечно нет. Он действовал вполне в русле намеченных вместе с Горьким планов. Созданные Маршаком существа, как уже говорилось выше “…ожили по вере его, но пошли крушить, кусать и злобствовать по ущербному существу своему. И первый, на кого они набросились, был их создатель”, – с горечью вспоминал Шварц.
Чудовища – это Антонина Голубева, автор “Мальчика из Уржума”, повести о детских годах Кирова, которую, по сути, написали за неё редакторы, и Григорий Мирошниченко – автор “Юнармии”.
Голубева выступила с резким осуждением Маршака, которому грозил арест, заявив, что тот будто бы мешал выходу её повести. На вопрос Маршака, чьей же рукой была написана книга А. Голубевой, она вынужденно призналась: “Частично моей, большей частью – вашей”.
В “Телефонной книжке” Шварц оставил её убийственно-язвительный портрет. “Волосы, как пакля, выцветшие не то от перекиси, не то от внутренних ядов. Под этой куафюрой, в которой есть что-то от горгоны Медузы, мятое личико и глаза мопса. Недовольные и озабоченные. Говорит быстро-быстро, сыплет, сыплет слова. На двух-трёх нотах, не больше. Энергия и проникаемость, как у вируса. Словно вирус паратифа или гриппа злокачественного. Её, Голубеву, не поймаешь и не выжжешь. А что она захочет в недовольстве и озабоченности своей выесть, то и выедает. Пантелеев и Маршак оправились после неё, заразы. Организм осилил. Но думаю, умер от
