Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер
В 1921 году Матисс написал «Одалиску в красных шароварах»[41]. Полуобнаженная натурщица в расслабленной позе прилегла. На ней красные гаремные штаны. Чувственная и расслабленная, женщина подняла руки, соединив ладони за головой, открывая взору ее обнаженную грудь. Она доступна, легко охватывается взглядом и воспринимается без усилий. Мазки кисти не смазаны. Французское правительство купило картину в следующем году для Музея в Люксембургском саду в Париже (позже он стал Национальным музеем современного искусства, сейчас его коллекции хранятся в центре Помпиду). Десятью годами ранее та же организация купила одну из картин Хильды Рикс со сценами на рынке, написанными на Гран-Сокко (в тот год, когда оба художника остановились в «Отель Вилла де Франс»). «Одалиска в красных шароварах» стала первой картиной Матисса, приобретенной для публичной коллекции французского музея.
«У этого явления есть два объяснения, – писал Роджер Фрай в журнале The Burlington Magazine после новостей о покупке. – Это может быть критика последних работ Матисса или же признак новой эпохи в государственном покровительстве искусства во Франции»[6]. Скорее всего, дело было в том, что картина выглядела более узнаваемо и попадала в канон ориентализма, в отличие от более ранних работ из Марокко. В конце концов Музеем в Люксембургском саду управлял Леонс Бенедит, основатель Общества французских художников-ориенталистов.
Одалиски воплощали воображаемый, фантастический Восток ориенталистов. Они написаны с оглядкой на ориенталистскую традицию гедонизма и изображения пассивных женщин. «Одалиска, сидящая с поднятыми руками, зеленое полосатое кресло» 1923 года – один из многих типичных примеров (см. изобр. 30). Портреты Зоры и Фатьмы продолжали традиции и восточного искусства, они были вдохновлены декоративными тканями, исламскими узорами и цветами, а также сказывалось влияние православной иконографии. Одалиски же, написанные в Ницце, были в большей степени связаны с влиянием Энгра и Делакруа. В сравнении с полотнами этих двух предшественников, в них не хватает большой доли эмблематичности, если верить американскому критику Гаю Давенпорту. «Когда одалисок писали Делакруа и Энгр, гарем представлял собой критику тела, контроля, власти над ним, – писал Давенпорт в 1989 году. – Одалиска Матисса – просто модель в кресле»[7].
Карьера и репутация художника строились на шоке и новаторстве, поэтому некоторые сторонники Матисса считали одалисок художественным предательством. Им казалось, что художник продается в этих фривольных декоративных работах, отказывается от постоянных экспериментов, отступает от авангардистского движения. По крайней мере, они казались баловством, а не передовым искусством. Казалось, что годы смелых экспериментов закончились.
Даже давний сторонник Матисса, коллекционер и близкий друг Марсель Самба, был разочарован этим сдвигом. Он писал Полю Синьяку, когда французское правительство купило «Одалиску в красных шароварах»: «Он сдался, успокоился, теперь публика на его стороне»[8]. Поэт Жан Кокто, знавший Матисса многие годы, отреагировал на появление одалисок более остро: «Солнечно-дикий зверь фовизма превратился в котенка Боннара»[9].
Критика не утихала. Но Матисс не остановился. Он продолжал писать их до 1930 года. «Возможно, я написал слишком много одалисок, меня увлек излишней энтузиазм, радость от создания этих картин, радость, которая захватила меня, как теплая океанская волна, – объяснял он интервьюеру в начале 1950‐х годов, за несколько лет до смерти. – Я не знаю до сих пор»[10].
* * *
5 сентября 1922 года, спустя шесть лет после того письма к Синьяку, умер Самба. Ему было шестьдесят лет: политик, журналист, верный друг и соратник Матисса – он скончался от тяжелой позвоночной грыжи. Он находился у себя дома в Шамони и готовился отправиться на экскурсию с женой Жоржетт Агютт. В 12:30 была засвидетельствована его смерть.
Для Агютт его внезапная смерть стала ужасным шоком. В расстроенных чувствах и в одиночестве тем вечером она написала несколько писем, в которых местами ее почерк невозможно прочитать. Три письма адресованы племяннику, Андре Варанаку. У Агютт не было своих детей, но она была близка со своими племянниками и племянницами (а также с Маргаритой Матисс). «Я пишу очень путано, можешь представить, в каком я состоянии, мой дорогой Андре»[11], – она хотела, чтобы он исполнил ее последние желания. Она дала ему инструкции относительно своей собственности, а также объяснила, что делать с их коллекцией произведений искусства: «Что касается картин, я бы хотела отдать лучшие музеям в провинции, Матисса, Марке, Кросса и т. д… А также несколько моих, самых лучших, с керамикой Метти»[12].
Агютт училась вместе с Матиссом, Камуэном и Марке в студии Густава Моро в Школе изящных искусств, когда туда допускались только студенты мужского пола. «Для Жоржетт годы обучения также стали годами эмансипации»[13], – писала Элен Венсан в своем фундаментальном труде, посвященном коллекции искусства, принадлежавшей паре. Агютт развелась со своим первым мужем, критиком Полем Фла в 1893 году, несмотря на серьезное сопротивление семьи (и культурные нормы) и скандал, этим вызванный, она вернулась к своей девичьей фамилии. Через три года она вышла замуж за Самба. Благодаря ему она получила финансовую свободу и возможность посвятить себя искусству. В свою очередь она научила его понимать искусство, и он написал самую первую монографию о Матиссе.
Пара жила между Парижем, Боньер-сюр-Сен, городком на северо-востоке от столицы, недалеко от Живерни Моне, и Шамони у подножья горы Монблан в Альпах, где они построили шале. Самба поднимался на вершину французской политики, а она продолжала заниматься искусством и за 25 лет написала около восьмиста картин. Она постоянно выставлялась на больших Весенних и Осенних салонах, у нее было пять собственных выставок в главных галереях Парижа: Жорж Пти (1908), Дрюэ (1910, 1921) и Бернхейм-Жён (1914, 1919). Критики называли ее «бесстрашной», хвалили ее «свирепый» характер[14], «храбрость» и «упорство».
Но теперь ей было страшно, одиноко, ее поглотила тоска. «Андре скажи маме, что я люблю ее, если я ее больше не увижу. Без этого, у меня не хватает смелости, но я хочу присоединиться к моему любимому, – писала Агютт той ночью. – Вспомни, как мы друг друга любили, я тебя люблю, но я знаю, что не могу жить без него»[15].
В другом письме она говорила: «Дорогой друг, моя жизнь кончена без него. Благодаря ему я была счастлива, счастлива вполне, я не могу жаловаться, но без него весь свет погиб. Прощай»[16]. Внизу она добавляла: «Minuit. Voilà – douze heures qu’il est parti. Je suis en retard» («Полночь. Уже прошло 12 часов с его смерти. Я опаздываю»). Затем, она взяла пистолет и выстрелила себе в горло. Ранение оказалось смертельным. Ей было 55 лет.
Агютт и Самба похоронили рядом на кладбище в Боньере. В следующем году их коллекция картин была передана музею Гренобля, куда Матисс отдал свой огромный декоративный шедевр «Интерьер с баклажанами» (1911) в предыдущем году (когда ее повесили, местная газета назвала ее «papier peint pour salon de réception des
