Моцарт - Марша Дэвенпорт
Гайдн написал всё это, разумеется, до того, как узнал о жалком содержании, назначенном Иосифом Вольфгангу.
В мучительной спешке Вольфганг пишет теперь танцы, изо всех сил стараясь упреждать ростовщиков, в чьи руки он попал. Также он исполнил заказы на несколько фортепианных трио[54], которые закончил в октябре, создав замечательно умиротворенное Анданте с вариациями, столь любимое всеми. Он написал их для сестры Готфрида Жакена Барбары. Год 1789-й начался печально – самый ненастный и грустный в его жизни и наименее продуктивный, ничем не вдохновивший. Время от времени Вольфганг встречал барона фон Свитена, чья репутация еще оставалась на высоте, когда Бетховен находился в Вене. Он был главой покровителей музыки, самым суровым и грозным из критиков. Он возглавлял придворную библиотеку и использовал свое влияние среди знатных лиц, чтобы формировать интерес к музыке Северной Германии, естественно, слишком чопорной, холодной и рассудочной для легкомысленных вкусов публики. Он устроил цикл концертов с ораториями Генделя в большом зале библиотеки и у себя в доме, однако их пришлось заново инструментовать ввиду отсутствия органа. Пригласил Вольфганга для работы с некоторыми из них («Ацис и Галатея», «Мессия», «Ода на день Святой Цецилии» и «Пир Александра»). Непосредственный результат этой технической работы – влияние на «Реквием».
Пригород, который так любил Вольфганг, в марте совсем не радовал глаз. Оттепель превратила садик в огромную грязную лужу. Каждый раз, когда всходило солнце, Вольфганг встречал его, сидя за столом. Иногда он вставал, чтобы перевесить клетку с канарейкой поближе к открытому окну, к теплому весеннему ветерку. Внезапно собирались мрачные тучи и застилали солнечный свет, и холодный злой ветер свистел вдоль садовой стены. Он пробирал Вольфганга насквозь, и тот вздыхал, издавая протяжный, жалобный стон, закрывал окно и возвращался к своей работе. В эти дни отвечать на стук в дверь было чревато неприятностями: чаще это были приставы, а вовсе не друзья, проходившие мимо. Он так и не сумел рассчитаться с Пухбергом, не осилив непогашенных долгов, и теперь его убивала необходимость вновь обратиться к нему с просьбой одолжить немного денег. Еще Вольфганг просит Франца Хофдемеля, делопроизводителя Верховного суда, чтобы тот ссудил ему «100 флоринов до 20-го числа следующего месяца». Пока он истязал себя мыслями о том, как будет возвращать эту сумму, вошла Констанция и сообщила, что она снова беременна. Вольфганг не сумел изобразить на лице радость или гордость. Он был в ужасе. Его единственной мысль была о чудовищном бремени долгов, которые теперь непомерно вырастут, – как же, во имя всего святого, он может надеяться, что когда-нибудь освободится!
Он и сам был не вполне здоров, терзаемый различными предчувствиями, но тут князь Карл Лихновский, бравший у Моцарта уроки, сообщил, что собирается в путешествие по Центральной Германии и намерен заехать в Берлин, чтобы нанести визит Фридриху Вильгельму Прусскому. Не желает ли Вольфганг поехать вместе с ним? А поможет ли это? Кажется, это был единственный выход. Вольфганг знал, что, при всей его скромной популярности на родине, он пользовался прекрасной репутацией за рубежом и что его оперы ставились на самых известных сценах Европы. Он пылко поблагодарил князя и начал готовиться к тому, чтобы еще раз попытать судьбу. Это ведь первая его подобная поездка за много лет. Еще в раннем возрасте он приобрел вкус к скитаниям и, как многие скитальцы, успел понять, что все, что нужно ему для полного счастья, – это постоянное жилье! Он уезжал с недобрыми предчувствиями. Констанция больна, и ей трудно справляться одной; брать с собой её явно не стоило. Что ему делать? Тут появляются Михель Пухберг с супругой и предлагают присматривать за Констанцией и, если понадобится, оказать ей помощь.
В первый день апреля Вольфганг и Лихновский тронулись в путь. Впервые за семь лет Вольфганг разлучается с Констанцией. Его письма к ней. – до сих пор у него не было повода их писать – последний проблеск чистой радости и озорства, которые всегда скрашивали его счастливые минуты.
XVIII
1789–1790
«Будвиц 18 апреля 1789 г.
Дорогая моя женушка!
Покуда князь договаривается о лошадях, я с радостью спешу воспользоваться этой возможностью, дабы написать тебе, сердечко мое, хоть несколько слов, милая моя, дорогая женушка! Как ты поживаешь? Так же ли часто ты вспоминаешь обо мне, как я о тебе? Во всякое время я глаз не могу оторвать от твоего портрета и плачу одновременно и от радости, и от горя! Храни столь дорогое для меня здоровье и пребывай в благополучии! Не беспокойся обо мне ни в малейшей степени, ибо в этом своем путешествии я не испытываю никаких неудобств и никаких неприятностей, никаких, кроме твоего отсутствия, а эту беду, поскольку иначе никак не может быть, поправить невозможно.
Со слезами на глазах пишу я эти строки.
Адье».
«Дрезден 13 апреля 1789 г.
«…Любезная женушка, если бы я получил от тебя хоть одно письмо! Коли рассказать обо всем, что я вытворяю с твоим милым портретом, то ты немало повеселишься! Например, когда я наконец освобождаю его из-под ареста, то говорю: “Благослови тебя Бог, Штанцерль, здравствуй – здравствуй! Плутишка! Вырви глаз! Остроносик! Безделушечка! Горюшко мое! ” А когда снова прячу обратно, то, постепенно засовывая его в ящик, повторяю постоянно: “Шту! Шту! Шту! ” – но с особой интонацией, которой требует это столь емкое слово, а под конец произношу: “Cпи, мышонок, сладко”; ну вот, похоже, я написал какие-то глупости (если посмотреть на это глазами посторонних людей), но ведь для нас, людей, которые так нежно любят друг друга, это никакие не глупости. Сегодня пошел 6-й день, с тех пор как я расстался с тобою, и, ей-богу, мне кажется, что уже по меньшей мере год прошел!
Прощай, дорогая, единственная! Карету уже подали – это вовсе не означает: “Ура! И карету уже подали”, а напротив – “увы”. Будь здорова и люби меня вечно, как я тебя. Целую тебя нежно-нежно миллион раз.
P.S. Поцелуй за меня Карла, а также – всевозможные пожелания г-ну и г-же Пухберг».
В Дрездене Вольфганг виделся с женой Душека Йозефой, и с какой радостью он пишет об этом Констанции! После оба являются к Саксонскому двору, где ему дарят золотую табакерку, внутри которой 100
