Фёдор Степанович Дудко
Перевод с украинского: Евгений Роменович Сова
Выстрел
Мы ещё стояли на рампе и выводили лошадей из вагонов, когда ко мне подошёл какой-то почтенный господин, вежливо поклонился и, представившись управляющим графскими поместьями, заявил, что хочет со мной поговорить.
Как раз в этот момент казаки моего отряда с криками и отборной бранью тащили за поводья гнедого жеребца, который, не доверяя шатким ступенькам, упрямо стоял на месте и широко раздувал ноздри.
— Сидоренко! — крикнул я. — Потише там!
И, повернувшись к управляющему, вежливо приготовился выслушать его.
Управляющий снова приподнял шляпу и приятно улыбнулся.
Дело у него со мной такое: граф очень извиняется, но он уже несколько недель лежит больной в постели и очень просит меня заглянуть к нему на минутку, если это не доставит мне больших затруднений.
На мгновение я замер в нерешительности. У меня было столько разных дел, что я готов был к чёрту послать в этот момент и графа, и его управляющего, но — что поделаешь!
— Это далеко? — спросил я.
— А вот здесь, прямо за станцией.
Я позвал к себе Сидоренко и, дав ему необходимые распоряжения, отдал себя в распоряжение управляющего.
Мы пошли.
Действительно, графская усадьба находилась прямо за станцией, напротив водонапорной башни. Мы подошли к двум высоким белым столбам широко распахнутых ворот со старинными, обветшалыми от времени вазами на них и вошли в густой тенистый сад.
— Большое поместье у графа? — спросил я по дороге у управляющего.
— Как сказать! Когда-то оно было довольно большим. Но теперь из-за долгов значительно уменьшилось и пришло в упадок. Особенно тяжело стало сводить концы с концами после того, как граф стал сознательным украинцем. Своей щедрой и широкой самоотверженностью на украинские цели он полностью разрушает поместье.
— Да? — приятно удивился я и только теперь, повернув голову, заметил на управляющем красиво расшитую узорами украинскую рубашку.
— Да! — грустно ответил мне управляющий.
Мы прошли мимо широкой липовой аллеи и вышли на красивую просторную площадь с цветниками перед домом.
Пока мы обходили большой круглый цветник, от болтливого управляющего я узнал, что у вдовца-графа трое детей: две красавицы-дочери — одна от покойной графини, а вторая приёмная, — обе они теперь здесь, при графе, и сын, занимающий какую-то должность при гетманском правительстве в Киеве.
Мы вошли под высокие, белые, слегка облупившиеся колонны с множеством ласточкиных гнёзд у капителей и через стеклянную дверь вошли в тихий, полный зелёных сумерек старинный графский дом.
— Прошу вас подождать здесь минутку, я сообщу, — сказал управляющий, когда мы по широкой лестнице вышли в галерею старинных портретов, и быстро исчез в боковых дверях.
По обе стороны от главной лестницы поднимались из галереи на второй этаж два более узких лестничных марша.
Я окинул взглядом длинный ряд старомодных лиц, молчаливо смотревших на меня со стены, и вдруг быстро оглянулся: кто-то наверху с звонким беззаботным девичьим смехом громко выскочил из двери на коридор и, мелко стуча ботинками, начал шутливо убегать от кого-то по лестнице.
— Графини! — подумал я и вдруг заметил, как высокая, стройная девушка с длинными русыми косами выбежала на лестницу и, мелко стуча каблуками, начала убегать вверх. Но вдруг она заметила меня, остановилась и, приложив палец к губам, быстро повернулась назад, ко второй, невысокой девушке с высокой круглой грудью и густыми чёрными волосами, закрученными вокруг головы. Минуту они стояли в изумлении и в мгновение ока, притихнув, бросились бежать обратно.
Я ещё не успел определиться в своих догадках, какая из них настоящая графиня, а какая приёмная дочь, как дверь сбоку приоткрылась и оттуда ко мне вышел управляющий.
— Граф просит вас к себе.
Мы прошли через две какие-то комнаты и вошли в третью с четырьмя большими окнами, выходящими в сад. На большой турецкой софе, укрытый мягким английским пледом, лежал старый граф.
Не успел я переступить порог, как он приветливо протянул ко мне свою тонкую руку с бледными длинными пальцами и с гостеприимной улыбкой сказал:
— Очень рад видеть вас у себя. Простите, что принимаю вас в горизонтальном положении — так уж богам заблагорассудилось распорядиться мной, грешным. Прошу вас сесть вот здесь, рядом со мной. Сразу познакомимся и поговорим обо всём, что нужно.
Приятный ласковый тон его голоса и какая-то милая сердечная простота сразу расположили его ко мне.
Я щёлкнул шпорами и сел.
Несколько вежливых вопросов о том, не утомила ли меня дорога, хорошо ли теперь ходят эшелоны, много ли у меня людей в моем отделе — и граф наконец говорит:
— Я знал, что вы едете. Меня предупредили об этом. Предупредили ещё тогда, когда вы только садились в вагоны. Но, знаете, мой дорогой, что?
И, подсовывая мне табакерку с папиросами:
— Не всё в порядке в нашей славной Украине, на нашей гетманской, вернее, теперь уже немецкой земле.
Он не является и никогда не будет сторонником гетманства на Украине. Конечно, раз гетман есть, пусть он пока что и остаётся. Лучше украинский гетман с немцами, чем печально известный российский «царь-батюшка» со своими приспешниками. Он, если мне хочется это знать, убеждённый республиканец-демократ. Как кому угодно, а республика — великое дело. А к тому же ещё демократическая, с одной нижней палатой, с четырёх-ступенчатой избирательной системой. О, это великое дело! Пусть кто-то верит в то, что самое идеальное устройство государства — это когда «Бог на небе, а царь на земле», а ему, старому и битому воробью, такая пища вредит желудку. Не зря же при царе его так окружали и таскали со всех сторон. На 24-м году своего «благополучного» царствования Николай II всё-таки сломал себе шею — и нам теперь нужно думать не о том, чтобы иметь своего Николку, а о том, чтобы как-то лучше на нашей земле нашим людям жилось. А вот этого «лучшего» как раз и нет.
Старый граф извинился передо мной за то, что начал с изложения своих, возможно, никому неинтересных и ни для кого не обязательных взглядов, и сказал:
— Как бы там ни было, а то, что делается у нас, — делается плохо. Не буду вдаваться в то, нужны ли в государстве помещики или нет (мне кажется, что не нужны), но
