И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

пережил, хотя и с тяжелым нервным срывом посередине. Когда мы сейчас строим разрушенный Сталинград под Москвой, я с невероятным облегчением думаю, что могу взять простой, а не инопланетный кирпич; что мне не надо красить песок... «Остров» был — большой мир, выстроенный с нуля. Съемки шли в состоянии непрерывного аврала, когда пропуск каждого дня влетает в тысячи долларов и доводить натуру до ума приходится стремительно; когда надо за считаные часы из картонного танка сделать настоящий; когда ни одно земное приспособление не имеет права попасть в кадр... и все это на такой жаре, которую москвичам слабо́ неделю выдержать, а мы полгода в ней прожили. Это вообще были 11 месяцев на сковороде, самим не верится.

— «Остров» окупился?

— Сейчас уже полностью. И — тоже вам первым говорю — американцы его купили, сейчас делается 3D-версия. В тамошнем прокате без этого уже никак.

— А российское кино будет существовать? А то говорят, что кризис его добил окончательно и даже «Сталинград» вам придется делать с госучастием.

— Сейчас все так или иначе будет с госучастием, потому что принята вот эта новая модель финансирования, и я — при всех возможных претензиях и уточнениях — ее считаю оптимальной. Главный вопрос к ней — насчет восьми студий-гигантов, получающих финансирование. А сколько их всего, гигантов? При самом пристальном отборе найдется двенадцать. Ладно, будут эти восемь сверхгигантов, они будут еще разрастаться, аффилировать кого-то, — и деньги на кино у государства будут, потому что сейчас, когда на эту систему финансирования устремлены все глаза, там будет абсолютная прозрачность. И уверяю вас, российское кино будет окупаться. Мейнстрим-то уж во всяком случае. Заказали сейчас подробный расчет, сколько нужно экранов в стране, чтобы окупалось. Нужно четыре тысячи. Сейчас меньше двух. Все кино сосредоточено в европейской части — в Сибирь и на Дальний Восток оно вообще не попадает. Если сейчас в крупных добывающих регионах начать строить кинотеатры — а на это деньги есть, — российское кино станет приносить прибыль. Государственное финансирование — то есть заведомая убыточность — это область артхауса, фестивального кино. Плюс в господдержке нуждаются, это уж традиционно, аниматоры, детский кинематограф и в значительной степени документалка. А чтобы нормальная драма была дотационной — это бред, и с этим надо кончать.

— Вы много наснимались в последнее время?

— Да, тут у меня праздник. Больше, чем когда-либо. Но обратить внимание следует, думаю, на две вещи — совершенно разные, — в которых я более или менее не похож на себя прежнего. Во-первых, это «Про любой» — по Оксане Робски, ставит Оля Субботина, театральный режиссер. Думаю, это будет в каком-то смысле веселей и уж точно неоднозначней первоисточника. Я там с Фандерой, кстати. Не помню уже, в который раз. И вторая картина — в августе съемки — «Два дня», Дуня Смирнова по собственному сценарию. Мы с Ксенией Раппопорт, на двоих фактически история. Я московский политик, достаточно крутой, она музейный работник, чрезвычайно духовный. Я рушу мемориальный музей русского классика, она спасает. На этой почве любовь с великолепным вывертом в конце.

— Ну так была уже «Тема»!

— Ну так тема никуда и не ушла. Музейные работники есть, московские начальники есть, попытка влюбиться и очиститься — нормальная вещь для них после сорока...

— Я вот впервые у вас в ресторане «Ваниль» и удивлен порядком цен. Очень пафосное место.

— Нормальное место, учитывая расположение. У меня и другой ресторан — «Бистро» на Савиновской — с таким же уровнем примерно. Когда мы это все начинали, то делали все вручную, вплоть до покраски зала, сейчас я этим бизнесом не занимаюсь почти. Но насчет уровня цен все правильно. Днем яблоку негде упасть.

— Кто же сюда ходит?

— Главным образом люди, которые напротив.

— Из храма Христа Спасителя?

— Нет, чуть подальше. Там, где звезды красные.

— Вот прямо так и ходят?

— А что, им обедать не надо? А вечером здесь у меня своего рода штаб.

— Давайте я вас поспрашиваю про людей под звездами?

— Я вам мало что про них скажу, потому что все мое участие во власти ограничено Общественной палатой, а деятельность в палате — борьбой с пиратством.

— Но знаете-то вы много. Например, вернется ли Путин в 2012 году?

— Не дождетесь.

— Вы думаете, я очень этого жду?

— Я имею в виду — прогноза от меня не дождетесь. Я человек неполитический, не в том смысле, что боюсь высказываться, а в том, что у меня единственное орудие — интуиция. Меня часто пытались развести на политический прогноз. Иногда я угадывал. Скажем, когда рассматривалось несколько вариантов преемника, я угадал Медведева, но публично ни на кого не ставил. Не моя профессия. Допустим, я могу вам сказать сейчас свое чисто интуитивное мнение, что Медведев пойдет на второй срок, а потом, через шесть лет, вернется Путин. Но никаких рациональных аргументов у меня нет.

— А Путин через восемь лет еще сможет?

— Он в прекрасной физической форме.

— Вы как знаете, а меня не устраивает, чтобы при Путине, в том или ином виде, прошло двадцать лет моей жизни.

— А что вас больше устраивает? Вы знаете в истории России эпоху, когда человек — массовый человек, а не элита, — жил бы лучше, чем сейчас?

— Семидесятые годы.

— Ничего подобного. В семидесятые годы, согласен, средний класс был прослойкой потолще, но как жила сельская Россия, вы наверняка помните. И какая была жизнь у пролетария, тоже помните. И прелести закрытости. А что касается вертикали — я тут себе устроил отпуск, большую поездку по России. По Сибири, в частности. Мы себе не представляем, какая она на самом деле большая. Она большая чудовищно, никакое сознание не вместит. И как можно этой территорией управлять без сильного жесткого менеджера — я не знаю. Пусть этот менеджер вызывает бесконечные претензии и отвлекает огонь на себя, пусть он будет мишенью критики со всех сторон — это нормально. Но никаких особых зверств я за ним не знаю,