И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков
— То есть в целом вы считаете этот опыт полезным?
— Не всем и не всегда. Но если бы решили этот гриб легализовать — ничего ужасного, думаю, в этом бы не было. Это ведь не марихуана, которая просто расслабляет и не дает никакого нового качества. Это именно другое состояние сознания, и от него может быть толк.
— Как вам Штаты в целом?
— Штаты определенно ближе России, чем Европа. Во всяком случае, с работой там у меня никогда не было проблем. Есть люди, которые, приезжая в Штаты, становятся другими. Скажем, Андрей Кончаловский здесь снимал одно кино, а там другое, не хуже, но другое. А я делаю то же самое, и мне не приходится выкручивать себе руки. Может быть, потому, что есть азиатский опыт — еще Бродский в «Назидании» писал, в сущности, о том, что после этой школы не пропадешь.
— Юрий Арабов — наверное, самый известный из нынешних русских сценаристов, — писал, что в основе сюжета американского фильма всегда лежит миф, классический, чаще греческий. Это делает картину понятной каждому. А вы, когда пишете для Штатов, следуете этому правилу?
— Я вообще люблю миф за его универсальность, и — да, я скажу «да». Я стараюсь брать сюжеты с простой и надежной сказочной основой. Между тем русский фильм — да и русская книга — строятся обычно по другому закону: они, наоборот, выворачивают миф наизнанку, отталкиваются от него. У нас свой миф, обратный: царскую дочь получает тот, кто лежал на печи и палец о палец не ударил. Ну и так далее.
— Но вы научились там угадывать конъюнктуру?
— Конъюнктуру угадать нельзя. В лучшем случае счастливо совпасть. Вообще же для того, чтобы получить дар предвидения — в том числе предвидения конъюнктуры, — иногда достаточно отключить разум. Он только мешает. Скажем, мою самую знаменитую до перестройки картину — «Баламут» — поставил Владимир Роговой, знаменитый советский режиссер, постановщик легендарного фильма «Офицеры». Он был по первой профессии директор картины, то есть хозяйственник по преимуществу, без особенных творческих амбиций, — но именно он сумел поставить фильм, над которым рыдает уже шестое поколение зрителей, в том числе те, кто этих офицеров в реальности близко не застал. И вот, берясь за «Баламута», он мне по телефону совершенно точно предсказал, сколько денег я заработаю, какое звание мне дадут и какой прокат будет у картины. Вот это — интуиция. Но это особый склад — я далеко не всегда умею отключать ум.
— Зато уж когда отключаете...
— Да, появляется шанс сделать что-то настоящее.
— Напоследок: вот это все — то, что вокруг нас, — оно надолго?
— Тут тоже надо бы отключить голову и включить чистую интуицию. Но мне кажется, надолго. Предстоит научиться добывать все необходимое не из воздуха, а либо из истории, либо из воображения.
2008
Федор Бондарчук
Федор Бондарчук приступает к съемкам эпического фильма «Сталинград». Премьера намечена на осень 2012 года. Сегодня он находится в том оптимальном для художника состоянии, когда чужой скепсис его только раззадоривает. Как бы ни относились к нему окружающие — а относятся они, мягко говоря, по-разному, что и естественно, — всегда приятен вид человека в состоянии азарта, в начале большой работы, в которую он верит. В нынешней России это зрелище редкое.
— Согласитесь, что без концепции за военное кино браться безнадежно: должно быть нечто, что хотите сказать вы, и только вы. У «Сталинграда» есть этот стержень?
— Есть, но это не так просто объяснить. В самом общем виде — это кино мифологическое. И даже, я сказал бы, метафизическое. По-моему, эпоха военного реализма кончилась. Для сегодняшних людей — в особенности молодых, на которых как на большинство аудитории я обязан ориентироваться, — это уже миф. Мы не представляем, как это было возможно, не соотносим себя с истинным масштабом тех людей, они для нас боги и герои. Сталинград же — вообще особенная территория, даже по сравнению с остальным пространством войны. Там существовали другие правила, действовал свой устав, там человек, продержавшийся два дня, считался ветераном. Там действовало водяное перемирие, и снайпер глаза в глаза, на расстоянии двух метров, смотрел на противника, набирающего воду. Там не было разделения на военных и гражданских, потому что Сталин запретил эвакуацию. Воевал реально весь город, каждый дом. История войн не знает ничего подобного. Как это снимать средствами традиционного реализма? Не представляю. Тут возможна только поэма, и народ это понял много раньше нас. Сталинград — самая легендированная часть советской военной истории, о нем сложено больше сказок, чем о любом другом советском периоде вообще. Возьмите дом Павлова: никто не знает достоверно, что было потом с Павловым. То есть знают, разумеется, — но народ предпочитает верить в легенду о том, что он не умер в восемьдесят первом, а стал монахом Троице-Сергиевой лавры. А монахом стал другой Павлов, тоже защитник Сталинграда, — представляете? Это вообще невообразимая ситуация — два месяца не могут взять четырехэтажный дом, не знают, как он снабжается боеприпасами, держат его 24 человека, среди них две медсестры, в подвале мирные жители сидят, их эвакуируют потом через подземный ход... У нас это дом Громова. Держат его семеро. Семь мужчин — и одна женщина с ними, семнадцатилетняя. Капитан Громов (по происхождению попович), снайпер Чванов, лейтенант Талгат Асадуллин, татарин московский, молодой интеллигент-радист Сережа по кличке Тютя, старый сибиряк-охотник Поляков (хотя какой старый, ему тридцать где-то), бывший моряк, ныне артиллерист Голосной с обожженным лицом, бывший солист ленинградской филармонии Никифоров. Кажется, все. А напротив немец, которого будет играть, надеюсь, мой друг Тиль Швайгер. Он принципиально не хочет играть нацистов — так мы ему написали бюргера, который, в общем, случайно стал человеком войны. Другого актера с трудом представляю на его месте.
— Я с некоторым ужасом узнал, что вы все-таки решились на 3D...
— Понимаете, я привык, что все мои действия, решения и просто слова сопровождает некоторый ужас. Сначала на это реагируешь нервно, потом привыкаешь, потом это становится для тебя стимулом.
