И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

Дело в соблазнительной простоте его приемов. Фокус в том, что когда у Тарковского в кадре долго течет вода — это чудо, а когда у эпигона — тоска и скука. Надо уметь как-то с этой водой... В русском кино полно мыслителей, желающих рассказать притчу, но ничтожный процент профессионалов, умеющих слепить историю, чтоб было интересно. Гиллер хотел снимать истории и умел их придумывать. Так родилась идея «Пленника». Толстой там ни при чем, он был вдобавок отчаянный великорусский шовинист, хотя яростно с этим боролся. Мы снимали не про конкретную чеченскую, а вообще про кавказскую войну, и пытались взглянуть на нее чуть объективней, чем смотрел Толстой. Это не пацифистская картина, нет. Она о другом мире, с которым приходится сосуществовать. Этот мир гораздо больше похож на древнюю Орду, чем на современную Европу.

— Чем объяснить ваш внезапный поворот к Чингисхану, к «Монголу»?

— Он не внезапный — эти загадочные монголы, о которых ничего толком не известно, меня всегда интересовали. Средневековой истории, в особенности русской, толком не знает никто. Опираются на летописи, а летописцы писали то, что им говорили. А переписчики корректировали в соответствии с требованиями конъюнктуры. В результате мы до Льва Гумилева толком не знали, ни кто такие монголо-татары, ни в каких отношениях была с ними Русь. Искажения доходят до абсурда. Вот город Мерв, захваченный Чингисханом в 1221 году. Якобы в великой битве при этом полегло два миллиона человек. Для сравнения: во всей Руси в это время жило шесть миллионов — а тут два гибнут в битве Чингисхана с Хорезмской империей! И вообще монголы меня занимали — прежде всего потому, что в школьной интерпретации нашей истории они были самые плохие, хуже них только немцы. И при этом мы почти ничего не знаем о них. Только потом, кое-что сопоставляя, начинаешь догадываться, что если двадцать тысяч войска Чингисхана выигрывали у русских, у которых были втрое превосходящие силы, — стало быть, там что-то было, кроме жестокости. Чингисханом я занимался много, читал почти все главное, что о нем написано, и в конце концов мне стало ясно, что это был один из величайших правителей Средневековья — умный, спокойный, по-своему гуманный. Хитрый настолько, что даже место своего захоронения сумел упрятать — до сих пор неизвестно, где похоронен. Это замечательный сюжет для блокбастера — его жизнь, любовная история, которую я почти не изменил (он действительно женился на пленнице)... Я могу в принципе понять, почему это смотрят на Западе: там сейчас идет мода на военные блокбастеры в духе «Александра», в величественных пейзажах, которых у нас в Азии хватит на сто Голливудов, но здесь срабатывает еще и загадочная азиатская аура. Я ведь Азию очень люблю с детства и поселился в Штатах на юге, недалеко от Мексики, где пейзаж очень похож на наш Казахстан. Думаю, что главная проблема России — ее желание быть Европой, а она никакая не Европа: по масштабам своим наша европейская часть — как голова в сравнении с прочим телом. Вот эта голова пусть и будет европейской, но тело обречено жить по своим азиатским законам. В более медленном времени, на более широких пространствах, с преобладанием страстей над умами.

— Я знаю, что вы и снимать начали в Казахстане...

— Да, как раз «Сладкий сок внутри травы» был дебют.

— Что, каждый сценарист мечтает стать режиссером?

— Втайне, думаю, каждый. Последним бастионом профессии мне казался Миндадзе, но пал и он, — и картина получилась превосходная. В конце концов устаешь смотреть, как из твоего фильма делают чужой. У нас с Павлом Лунгиным это произошло почти одновременно, мы вообще как двойники: одновременно стали сценаристами, одновременно перешли в режиссуру и оба заикаемся.

— Почему же Казахстан был такой кино-Меккой? Соловьев там снимал «Чужую Белую и Рябого» и набрал курс, вы поехали дебютировать...

— Две причины: во-первых, далеко от Москвы. Киноначальство не лезло в процесс. А во-вторых, кинематографом там заведовал Олжас Сулейменов. Все-таки настоящий поэт, а не чиновник, так что в восьмидесятые там появилась мощная новая волна... С тех пор я местными пейзажами болен и, будь моя воля, снимал бы в основном там. И в Штатах у меня очень похожие пейзажи — недаром в этих местах Кастанеда якобы познакомился с доном Хуаном.

— Вы всерьез относитесь к Кастанеде?

— Почему нет? Сам Феллини серьезно к нему относился. Специально приезжал, собирался снимать фильм о так называемом пограничном состоянии сознания. Не снял.

— Ну, последний — «Голос Луны» — как раз примерно об этом состоянии.

— Что-то есть.

— А вы пробовали?

— Да. Не кактус, а гриб. Там растет такой гриб, маленький, желтый. После исчезновения Сережи я некоторое время это пробовал. Но это надо делать не в одиночку, с другим человеком. Чтобы он за тобой наблюдал. Иначе можно уйти в это состояние и не вернуться, а можно чего-нибудь натворить. При этом голова абсолютно ясная, и ты ни на секунду не перестаешь понимать все. Но логика немного сдвинутая. В самой грубой форме — ты начинаешь видеть вещи, которых не видел раньше. Эти вещи есть, они объективны — просто раньше ты их не замечал.

— Например?

— На меня подействовало не сразу. Один гриб — ничего, два — ничего, накрыло только на третьем. Смотришь на поверхность стола, обычный обожженный стол, такие в изобилии делают местные жители, — и вдруг видишь на нем морду волка. Четко, явственно. Тысячу раз я смотрел на этот стол и ничего не замечал, но тут увидел, что на нем выжжен волк. Специально сфотографировал, чтобы посмотреть в обычном состоянии. И увидел, что волк там есть, просто он теперь проступил для меня. Потом я шел по дороге и смотрел на необычайно яркие, блестящие камни — странно, что они так блестели, а я их никогда не видел раньше. Я подобрал один и сунул в карман — и когда достал, камень оказался именно ярким и блестящим. Просто до этого я не видел его. И если я видел стоящие под деревьями души мертвых индейцев — значит, они действительно там стояли.

— Вы их не сфотографировали?

— Нет, не решился. С огромной долей вероятности они бы