Александр ФЕДУТА
ПОЧТИ ПРИЛИЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
До определенного момента Владимир Владимирович был приличным человеком -- настолько, насколько можно было оставаться приличным в той системе. Он позволял себе поступки, на которые не решился бы в его время ни один чиновник (может быть, кроме Калаура). Он позволял себе возражать Александру Лукашенко, в вежливой форме поправляя его. Иногда настаивал на своем. Ему прощалось, поскольку он был фактически гувернером старшего сына и сделал из него чиновника.
Макей был умен, осторожен, не доктринирован официальной идеологией, хотя служил системе и был одним из трех ее главных архитекторов -- наряду с Михаилом Мясниковичем и Уралом Латыповым. Все остальные то шашечки рисовали, то флажки устанавливали, то просто исполняли приказы или стояли на стрёме.
Он не боялся разговаривать с оппонентами: убедил своего главнокомандующего, что это необходимо, -- и ему позволили. Я помню историю с "делом патриотов" -- когда арестовали большую группу относительно молодых людей, которые прошли через "белый легион", "Малады Фронт" и другие неформальные объединения. Готовилось большое дело. Но две умные и смелые женщины пошли на прием к Макею и объяснили, что в этом случае он может проститься с идеей проведения в Минске парламентской ассамблеи ОБСЕ. Макей объяснился с тогдашним помощником по национальной безопасности (да, старшим сыном), и они вместе пошли к первому лицу. Всех выпустили так же, как арестовали -- в одночасье. И без последствий.
Последняя личная встреча с Макеем у меня состоялась в 2020 году -- в марте. Этому предшествовала другая встреча.
Мне позвонили из одного из посольств и сказали, что глава миссии просит меня выпить чашку кофе.
Я пришел. За кофе мне рассказали, что недавно (в 2019 году) Нобелевскую премию по литературе получил Петер Хандке. Можно организовать его приезд в Минск и даже встречу с первым лицом, если таковое ее пожелает. Я скептически проглотил эту информацию: где Хандке, а где Лукашенко! Разные миры, совсем разные. Но -- излагалась дальше мысль -- у Беларуси есть свой Нобелевский лауреат по литературе. И ни один нобелиат не согласится на такую встречу, если на ней не будет присутствовать нобелиат-"хозяин".
Меня просили поговорить с Макеем. Нужно было объяснить необходимость нормализации отношений с Алексиевич, прекращения конфликта с ней -- причем на ее условиях. Это был бы первый шаг по направлению к Европе.
Макей принял меня в комнате отдыха (в кабинете со мной встречались когда-то его предшественники Иван Антонович и Урал Латыпов). Он был уставший, но, как всегда, улыбался. Убеждать его не было нужды: как и положено бывшему разведчику, он сразу усваивал нужную информацию и делал выводы. Он согласился, что беларуская власть проигрывает в мировом общественном мнении, конфликтуя с нобелиаткой, и что встреча со Светланой Александровной не один на один, а в присутствии Хандке -- едва ли не единственный вариант, когда обе стороны воздержатся от взаимных упреков. Речь, конечно, шла не об Алексиевич, а о ее возможном собеседнике. Владимир Владимирович обещал подумать и найти нужный момент, чтобы переговорить об этом с главным действующим в тот момент лицом.
А потом мы немного поговорили о себе. Он спросил о моем самочувствии, я -- о его. Он пожаловался на сердце, которое давало о себе знать.
И мы попрощались.
Дальше началась предвыборная кампания, сопровождавшаяся охотой на "вагнеровцев", что внушало некоторую надежду, и арестами потенциальных соперников, что надежды лишило. Стало ясно, что встреча, о которой шла тогда речь, не состоится уже никогда.
А потом случилось самое страшное.
Работая в Киеве, я включил интернет и увидел и услышал Макея. Умный и интеллигентный чиновник буквально кричал о том, что угрожали его сыну -- по телефону. Он обвинял в этом оппозицию. И повышенный тон, на который сорвался (клавиша чуть не написала "соврался", но справедливо и то, и другое) Макей, свидетельствовал: он кричит от страха. Не за сына: зная веганскую по своим настроениям оппозицию, он кричал оттого, что ему приходилось так нелепо и страшно публично врать. А в том, что он врал, сомневаться не приходилось уже тогда, как не приходится и сейчас: отлавливая, спустя годы, поодиночке участников мирных акций протеста, репрессивная беларусская машина успешно доказывает, что уж выловить лицо, угрожавшее сыну одного из самых влиятельных людей в стране, она могла и тогда, и сейчас.
Мне кажется, что именно в тот момент Владимир Макей окончательно сломался. Таких называли "потерявшими лицо". Те, кто на Западе считал его своим личным другом, перестали поднимать трубку телефона (это я знаю от нескольких людей -- в начале 21-го года мне сказали). Он видел, как система лавирования между Западом и Востоком, которую он строил годами, на всех своих должностях, в одночасье обрушилась. Обрушилась -- и погребла его под своими обломками.
Его не нужно было убивать -- он сдался на милость тех, кто реально, не на выборах победил.
Ему не нужно было совершать самоубийство -- он уже был мертв.
И сердце, явно не выдержавшее такого напряжения, своим взрывом лишь поставило точку в судьбе, в общем-то, незаурядного человека.
