Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг
Он похлопал Антона по плечу.
— Езжай, все обойдется.
— Ну что ж, — вздохнул Антон, — твое дело.
Мотор заработал снова. Уверенно набирая скорость, машина понеслась вперед.
Человек в кожанке стоял на обочине. Втискиваясь в кабину, он выругался сквозь зубы. Антон пропустил брань мимо ушей.
— Не серчайте, — нарочито зевнув, сказал он. — Заправиться заезжали. Недоглядел я, что бензинчика маловато…
Молодецки подставляя грудь хлесткому ветру, грузовик летел по шоссе, и, завидев его, встречные машины покорно выключали свои фары. Антон тихо напевал под нос какой-то очень знакомый мотив.
— Чего распелся? — проворчал человек в кожанке; он был небрит и злобен.
— Настроение хорошее, — отозвался Антон.
Когда подъезжали к деревне, человек в кожанке сказал Леонтьеву:
— Времени сегодня в обрез. Так что придется поднажать. Быстро управишься, получишь с прицепом. Ясно?
«Последний раз! Последний раз!» — подумал Леонтьев, и от этой мысли ему стало и радостно и грустно.
«А, может, не последний? Чего я струсил?» — пронеслось у него в голове. Он прислонился лбом к холодному стеклу кабины и, до боли сжав кулаки, беззвучно сказал самому себе: «Кончай! К черту!.. Кончай!..»
Он знал, что опять окунается в неизвестность, теряет самое важное на свете — верный стакан водки, остается наедине с самим собой. Но внутренний голос говорил ему:
«Последний раз. И точка. И все».
— И все! — прошептал он одними губами, глядя в маленькое шоферское зеркальце на свои ввалившиеся глаза и отвисающий подбородок.
«Последний раз!» — думал он, ловко откидывая с кузова брезентовый полог. «Последний раз!» — пело где-то внутри него, когда он распутывал замысловатые веревочные узлы. «Последний раз!» — стучало в висках, когда он подавал сверху рослой бабе звонкие листы железа.
Яркий луч карманного фонарика ударил ему в лицо.
— Спокойно! — раздался суровый мужской голос. — Спускайтесь с машины. Вы арестованы.
Леонтьев обернулся. И справа, и слева, и сзади — повсюду светились слепящие желтые кружочки. Резко очерченные узкими лучиками фонариков лица Антона, «хозяина», какого-то мужика, рослой бабы казались вклеенными в ночную тьму.
Леонтьеву почудилось, будто глаза Антона озорно сверкнули, а губы дрогнули в лукавой улыбке.
Подвиг Галиной мамы
Галя Портнова и Слава Бельский жили в маленьком городе, где все знают друг друга чуть ли не по имени и где ничто не проходит незамеченным — ни большие радости, ни маленькие неприятности. Их дома стояли на одной улице, и они встречались, наверное, каждый день — в таком городке разминуться трудно.
Они встречались, здоровались и, не задерживая шага, расходились. Не друзья, не враги, даже не знакомые — просто соседи. Может быть, так получилось оттого, что Слава был юноша слишком серьезный, целиком поглощенный физикой и шахматами, и на девчонок, как он любил говорить, у него попросту не хватало времени.
Может быть, мешала разница в возрасте. Галя была на два года моложе Славы, а в пору юности два года кое-что стоят.
Пока существует мир, никто еще не узнал, как прокладывается путь от одного сердца к другому. Сегодня ты этого человека даже не замечаешь, а завтра он для тебя всех дороже. И когда случается так, это зовется любовью.
Так случилось с Галей и Славой.
Однажды Слава — к тому времени уже студент третьего курса — приехал зимой на каникулы. Приехали погостить домой и еще несколько человек — студенты из Москвы, Ленинграда, Куйбышева, Воронежа.
Настроение было приподнятое — всем хотелось петь, веселиться, дурачиться. Каждый день собирались у кого-нибудь, танцевали чуть ли не до утра, а потом, немного вздремнув, убегали в лес на лыжах.
На одной из вечеринок оказалась и Галя. Во взрослую компанию ее пригласили впервые — раньше она считалась маленькой, не доросшей до общества самостоятельных людей. Теперь она сама была студенткой, хоть и первого курса, но все же студенткой, тоже приехала на каникулы и кому-то (не Славе) пришла в голову мысль позвать ее.
Домой провожал ее Слава. Возле калитки, прощаясь, неожиданно сказал:
— Я люблю тебя.
И Галя ответила:
— Я тоже.
Легкомыслие? Глупость? Ветер в голове?
Может быть… Но так было.
Они целовались, прощались, расходились, возвращались опять, и все начиналось сначала — как было миллионы раз до них и будет миллионы после. Но им-то что за дело до этого? Для них все впервые, все удивительно, все прекрасно.
А впереди четыре дня, целых четыре дня! С утра они надевали лыжи и уносились в ближнюю рощу. И опять был не знающий удержу бег на перегонки, буйный свист в ушах — то ли от ветра, то ли от счастья, сугробы, в которые хочется столкнуть друг друга, и снежки, которыми нужно друг в друга попасть. И эти остановки с разбегу — чтобы поцеловаться.
А потом вечера в натопленном домике, танцы вперемежку с шутками и провожания, которым нет конца.
Каникулы кончились, Слава уехал в Москву, Галя в Воронеж. И тогда, как водится, в оба конца стали летать письма. Смешные, сердитые, лукавые, нежные — самые разные письма, сокращавшие расстояния и сжимавшие время. И оно сжалось, сжалилось, поторопилось, пробежало — наступило лето, а с ним — два месяца новых встреч.
Все повторилось снова, только вместо лыжни была искрящаяся гладь реки, а вместо снежков — еловые шишки. Все повторилось снова, только в тысячу раз лучше, потому что зима осталась воспоминанием, а эти летние встречи были сейчас, сегодня, на самом деле…
Все знали, что Слава Бельский ухаживает за Галей Портновой. Что тут особенного? Одному хорошему юноше понравилась одна хорошая девушка, и он тоже приглянулся ей. Просто подошло их время.
Знали об их отношениях и родители. Нет, они не были «против». Но отцу Славы почему-то не нравилась семья Гали, и хотя он не мешал их встречам (молодой еще, «пусть перебесится»!), но говорил о них не иначе как в шутку. А мать Гали ежедневно вела с дочерью беседы, стремясь нотациями охладить ее чувство: рано еще думать о любви, сначала институт нужно кончить.
Назидания и насмешки не помогали. Им вообще никогда и ничему не суждено помочь! Надо было оказаться умным другом, очень близким другом, очень родным. Надо было сказать: «Это чудесно, что вы полюбили. Не растеряйте же свою любовь, берегите ее — впереди еще не четыре дня и не четыре месяца, а вся жизнь. Присмотритесь друг к другу, убедитесь, что это всерьез — и будьте вместе, живите счастливо!»
Ничего этого не
