Аркадий Ваксберг
Суду все ясно
Если можешь…
1.
Объявление повесили утром, а уже к обеду вся фабрика знала, что через два дня в клубе будут судить Валю Данилову. Картон с огромными черными буквами был похож на некролог. Возле него не толпились. Читали — и сразу шли дальше.
На фабрике делали вкусные вещи — конфеты, пряники, шоколад. Новичков опьянял устоявшийся терпкий запах. Он был такой сладкий, что с ним вприкуску можно было пить чай.
Но проходил день, другой, третий — и «мишки», трюфеля, тянучки уже не дразнились, не волновали.
Оказывалось, что колбаса гораздо вкуснее. Новичок с трудом выдерживал до обеденного перерыва, мечтая о рассыпчатой гречневой каше и маринованном огурце.
Еще несколько дней — и кондитерские запахи вообще переставали ощущаться. К ним привыкали. Конфеты превращались в изделия, которые выпускал цех. Была работа, обыкновенная, как всюду.
Фабрика славилась своей честностью. Случаи воровства были наперечет. Вспоминали, как еще до войны проворовался агент по снабжению — у него оказалась недостача тысяч на десять. Еще однажды под сиденьем грузовой машины шофер спрятал мешок конфет. А несколько лет назад в проходной произошел такой случай: из рукава одной молодой работницы выпало несколько леденцов. «И не стыдно!» — покачал головой вахтер. Девушку на первый раз простили. Снабженца и шофера отдали под суд и забыли о них. Это были случайные люди на фабрике. Никто их не пожалел.
Но Валя Данилова… Вся ее жизнь была на виду. Четыре года назад пришла она сюда совсем молоденькой девчонкой — белобрысой, со смешно торчащими в разные стороны косичками. Эти жидкие, перевитые лентами хвостики всегда выходили на фотоснимках так крупно и отчетливо, что Валино лицо приобретало, какое-то удивленное и даже испуганное выражение. А снимали Валю часто: то на Доску почета, то в многотиражку, то для городской газеты. Валя была передовой работницей, ею всегда хвастались перед корреспондентами, перед районным активом.
Да и почему бы не похвастаться? Во всем походила она на идеальную героиню какого-нибудь производственного романа: перевыполняла план, училась в школе рабочей молодежи, была членом фабкома. И если говорить по правде, дна была просто хорошим человеком, которого любили не за какие-то особые успехи в работе, а просто так… Ну, за что любят хорошего человека? «Душевная», — говорили про нее. А еще чаще: «Боевая». Валя и правда была боевой.
Наступал обеденный перерыв, и сразу звенел Валин голос:
— Веселей, девочки, веселей! Что это вы все за бутерброды? Сроду не ели, что ли?.. Айда на площадку!..
В руке у нее мяч, она кидает его столпившимся у дверей подругам.
— А ну, распасовочку!.. Давай — принимаю!..
Мяч летит обратно, и вот уже десять, двадцать человек бегут по коридору, перекидывают мяч, смеясь, шумя. Вырываются во двор, несутся на волейбольную площадку. А рядом городки, и стол для пинг-понга, и турник, и брусья. Это все Валина затея: она — культсектор фабкома и сама такая заядлая спортсменка, каких еще не видывали на «сладкой» фабрике.
Беспокойная!.. Играет в волейбол — и вдруг отбежит в сторону, схватит биту у какой-нибудь городошницы, не примерившись кинет, собьет фигуру, расхохочется: «Вот как надо бить!» — и назад, к своей команде.
«Чертенок, — вздыхает директор фабрики Мария Максимовна, любуясь ею из окна кабинета. — Вот чертенок!..». Мария Максимовна и сама бы постукала по мячу, потягалась бы в городки с девчатами, но как-то неудобно; директор все-таки…
А Вале все можно, все удобно! Молодость так и брызжет, энергии — хоть отбавляй, выдумки — на десятерых!
2.
Валю Данилову задержали в проходной.
Вахтером в тот день был веселый и добрый старик Михеич. Обязанность у него известная: проверять пропуска и осматривать содержимое сумок и свертков.
Михеич заглядывал в пропуска и щупал сумки почти тридцать лет и давно уже пришел к убеждению, что должность его на фабрике самая важная. Правда, за тридцать лет он поймал только ту девушку, у которой выпали из рукава леденцы. Но каждый раз, когда ребята подтрунивали над ним, упрекая его, что он даром ест хлеб, Михеич незлобно огрызался и подробно рассказывал, как он однажды задержал вора. Ребята не верили. Как это так: в проходной поймать вора? Какой же дурак положит так, чтобы заметили?..
Михеич слушал, глубокомысленно качал головой и по-прежнему заглядывал в свертки, в папки, в авоськи, даже шарил там иногда своими узловатыми пальцами, а чтобы люди не очень обижались, сдабривал все это шуткой как умный хирург, отвлекающий больного от тягостных дум…
Шли девушки через проходную. Смеялись. Спешили — была суббота. Валя особенно торопилась: ее брата приняли в техникум, и дома готовился маленький праздник.
— Стой, Команда, — сказал Михеич, — выкладывай свои секреты! Раскрывай сундук, Валентина! И куда ты все летишь? Жизнь свою эдак пролетаешь…
— Михеич, миленький, — жалобно попросила Валя, — в понедельник доучишь, ладно? А то сегодня мне некогда, честное комсомольское…
Она открыла свою большую хозяйственную сумку — мама велела по дороге зайти в магазин, — пока еще пустую, где валялись только авоська да старый платок, и тут же захлопнула ее на замочек, потому что все на фабрике смотрели на этот обряд, как на формальность.
— А ты, егоза, не спеши, — остановил ее спокойный, ставший вдруг чужим голос Михеича. — Сказано, угомонись… Что это там блестит у тебя — покажь?
— Да ну тебя! — отмахнулась Валя.
— Нет уж, будь любезна, покажь! Я не шучу, — сказал старик.
— Пожалуйста! — Валя снова открыла сумку.
Поверх платка, на самом виду лежали четыре плитки шоколада…
Составили протокол. Вызвали следователя.
В раздевалке, в личном шкафчике Вали Даниловой под халатом нашли еще двадцать плиток.
— Вы что, с ума сошли?.. — закричала Валя. — Да я не знаю даже, откуда это!.. Да я же не брала ничего!..
3.
На фабрике никак не могли поверить, что Валя — преступница. Столько лет проработали с ней бок о бок, знали, что называется, до мозга костей. И что же — все ошиблись?
Мария Максимовна любила Валю и говорила об этом, не стесняясь. Даже после того, как Валю арестовали. Только недоумевала: «Неужели я ошиблась! Да, но как же все-таки получилось?..»
Накануне суда в кабинете директора собрались члены партбюро. Пришли еще председатель фабкома, комсомольский секретарь и редактор многотиражки. Сидели насупленные. Начинать никому не хотелось.
Первой заговорила Людмила — она была секретарем комсомольской организации.
— Уж от Вальки-то
