Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг
«Уходить надо с фабрики», — эта мысль неотвязно преследовала Аню. Она обегала несколько стендов городской справки и среди десятков объявлений, начинавшихся словами «требуется», сразу же нашла несколько подходящих. И работа устраивала, и зарплата, и то, что общежитие для семейных… Значит, комнату дадут: ведь их теперь будет двое — она и ребенок.
«Надо уходить, — твердила Аня, — только с ним посоветоваться. Он, конечно, согласится. Сам, наверно, думает об этом, но не говорит».
А потом решила: нельзя уходить! Хуже будет… Сбежала, подумают, струсила… Нет, нельзя!
Ночами она долго не могла заснуть. Все думала, думала…
Однажды она вдруг зажмурилась от яркого света. Кто-то зажег лампу. Девчата сидели в своих кроватях — суровые, молчаливые.
— Что крадешься, как воришка? — усмехнулась Света.
— Воришка и есть! — подтвердила Надя, и Аня вздрогнула. — У подруги парня отбить, да еще так!.. Срамота, и только…
«Не знают… — облегченно подумала Аня. — Ничего не знают…» От слабости у нее закружилась голова.
— Отвечай, чего молчишь, — сказала Ольга. — Не стыдно?! Что теперь Вальке написать? Воспользовалась, значит, своровала чужую любовь… Да и он тоже хорош гусь, инженер твой…
— Стойте! — крикнула Надя. — Стойте, девочки! А, может, она не только любовь своровала… Может, шоколад — тоже?!
Аня отвернулась к стене и заплакала.
— Глупости какие! — всхлипывала она, заикаясь. — А вы видели?.. Кто видел?..
— Оставь ее, — сказала Света. — Надо Марье Максимовне сказать, пусть проверят.
И вот Мария Максимовна сказала:
— Зайди, пожалуйста, ко мне.
Спокойно сказала, ласково. Как всегда. Она взяла Аню под руку, и они молча пошли по коридору. А кругом — никого, первая смена уже ушла, вторая приступила к работе.
Они пришли в директорский кабинет — просторный, прохладный, с глубокими кожаными креслами, массивным столом и тяжелыми бархатными портьерами. К сладкому фабричному запаху здесь примешивался еще почти неуловимый запах духов.
Мария Максимовна удобно уселась в кресле напротив Ани и сказала:
— Ты, конечно, знаешь, зачем я позвала тебя. Знаешь ведь, правда?
— Нет, — вздохнула Аня, — не знаю…
— А ты подумай…
Мария Максимовна закуривает и долго еще молчит. Молчит и курит…
— Нет, — снова прошептала Аня, — я не знаю…
— Тогда вот что: слушай и не перебивай.
Голос Марии Максимовны строг и немного грустен. Главное — строг. Аня чувствует это. Она съеживается, опускает голову и глубоко уходит в кресло, словно собираясь спрятаться в нем. Время от времени она испуганно вскидывает свои маленькие, немного косящие глаза, и тогда кажется, что это зверек, выглядывающий из норки.
А Мария Максимовна даже не смотрит на нее. Похоже, что она говорит сама с собой, что она только размышляет вслух, но слова ее — тихие и простые — жалят в самое сердце.
— Мне всегда казалось, что труднее всего тому, у кого неспокойна совесть. Несчастье может случиться с каждым. Но когда совесть чиста, и горе переносится легче. Это, по-моему, ужасно, таскать на душе камень! Неужели можно быть счастливым, утопив другого? Неужели совесть не заест?.. Конечно, когда очень любишь, кажется, что можешь пойти на все — только бы не упустить свое счастье. Но ведь это только кажется! Настоящая любовь и пути выбирает настоящие. От любви становишься человечнее, добрее… Ведь подлостью любовь не завоюешь… Не так мир устроен, милая Аня.?. — Она впервые произнесла ее имя, и Аня заплакала. — Послушай, голубчик, ведь я тоже женщина… Я все понимаю… Поверь мне, не любит он тебя и никогда не полюбит. Ничего ты не добьешься. И ты это знаешь… И мучаешься… Ты очень мучаешься… Девчата подозревают тебя в краже. Десять раз уже ко мне приходили. Но это все подозрения, не больше. Никаких данных нет. Тебя никто не видел. Доказать, что именно ты подложила шоколад, невозможно. Так что если ты не сознаешься, тебе ничего не грозит. Только страшно носить на душе камень… Носи его, если можешь. Я думаю, ты наберешься храбрости и все скажешь сама. А нет — на том и поставим точку. Поверь, я больше никогда не вернусь к этому разговору и никому не позволю говорить о тебе плохо. А сейчас — уходи!
Аня не уходит. Она всхлипывает, как обиженный ребенок, и кулаком растирает слезы.
— Ма-рья-я М-а-кси-иии-мов-на-а… Не-е ви-нова-ата я-а-а…
— Слушай, — говорит Мария Максимовна, — ты давай успокойся, а потом пойди куда-нибудь и подумай. Мне кажется, что ты еще человек…
11.
Прохожих мало. Машин мало. Не горят фонари. Уснули дома.
Только на перекрестках быстро-быстро ходят взад-вперед милиционеры, стараются согреться. Равномерно вспыхивают цветные кружочки светофора. Дворники кое-где скалывают лед. В подворотнях высвистывает ветер.
Ночь. Длинная зимняя ночь.
Одинокая фигурка бредет по улице. Надо многое решить, прежде чем наступит рассвет.
«Милая Аня», — сказала Мария Максимовна. И «голубчик», кажется, сказала… А девчата?.. Десять раз приходили…
Нет, в общежитие больше нельзя… Что же будет? Что же будет?.. Посадят… Не имеют права! У нее ребенок!
Все это ерунда! Никуда она не пойдет и ничего не расскажет! Хитрые какие!.. На дурочку напали… У ребенка захотели отнять отца!.. Не выйдет!..
Хороша директорша, нечего сказать! Ишь, как подъехала… В душу влезла… Не выйдет! Сама же говорит: доказать невозможно. Пусть докажут! Посмотрим еще, что получится…
Снег. Ветер злобно швыряет его прямо в лицо. А сквозь снежную заметь уже пробираются первые троллейбусы. В освещенные окна видно, как заспанные кондукторши, зевая, трут глаза и кутаются в толстые пальто.
Заставят ее, что ли?.. «Не любит он тебя!» — Да откуда они знают!..
Ветер гонит по мостовой снежную крупу и дерется все больнее и больнее. Медленно светлеет небо. То в одном, то в другом окне зажигаются огни.
Непогода. Одинокая фигурка мечется по пустынным улицам.
Платок сбился на бок, волосы намокли, она вся в снегу.
Улица… Улица… И вот — дом. Четвертый этаж. Долго не открывают. Она звонит еще раз. Немеющим, побелевшим пальцем давит на кнопку, пока не распахивается дверь.
Мужчина в ночной пижаме, сощурившись от электрического света, смотрит на нее с удивлением и испугом.
— Лешенька, — всхлипывает она, беспомощно прижимаясь мокрой щекой к его груди. — Прости меня, Лешенька…
12.
«…Прости меня, Валя». Он старательно выписывает эти слова. Потом обводит каждую буковку несколько раз.
«Прости меня, Валя! — пишет он. — Теперь все в порядке. Сегодня мы были у прокурора. Прокурор сказал, что все ясно и приговор пересмотрят, наверно, через несколько дней. Значит, ты скоро приедешь. Твой портрет снова повесили на Доску почета. Тебя все ждут. И я тоже очень жду. Очень! Я страшно виноват перед тобой, и оправдываться я не буду. Прости
