Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг
9.
Он, конечно, не презирал ее. Он даже не думал о своем отношении к ней. Зачем? И так все ясно. С Аней легко, а главное — не так одиноко. Она славная. И уж, конечно, не опозорит, как Валя. За это можно поручиться. Она простая, доверчивая. Вся на виду. И любит.
На фабрике все уже было известно: такие секреты не держатся долго. Горелов ненавидел сплетни, и когда Аня пыталась рассказать ему, кто что сказал и как посмотрел, и как ухмыльнулся, он резко обрывал ее: «Молчи!».
Один раз спросил: «От Вали ничего не слышно?» — «Ничего», — ответила Аня.
А назавтра технолог Панков, встретившись с ним в кабинете главного инженера, сказал ему на ухо:
— Тебе это, конечно, уже не интересно, но, между прочим, от Валентины письмо есть. Могу дать почитать…
И вытащил из кармана запачканный, смятый конверт.
Письмо было небольшим, на листке из тетради, и Горелов сначала пробежал его, стараясь найти то, что относилось к нему, но, не найдя, стал читать подряд:
«Дорогие девочки и все, кто меня помнит! Спасибо большое за вашу заботу. Я знаю, что вы все это сделали от чистого сердца. Только напрасно вы хлопочете, потому что я никогда не соглашусь на такое.
В Ту пятницу вызывают меня к начальнику колонии и говорят: есть запрос из Москвы выслать характеристику, как я здесь работаю. С фабрики вашей, говорят, хлопочут о помиловании, так мы, мол, не возражаем, послали положительную характеристику, и вы сами тоже напишите в Москву. Вроде, значит, я раскаялась, прошу, обещаю и т. д. Никогда этого не будет!!!
Девочки, вы меня поймите, мне не в чем раскаиваться, я не виновата ни в чем. Совершенно ни в чем! Произошла какая-то страшная ошибка, но в ней не разобрались до конца. Я думаю, что кто-то своровал этот проклятый шоколад и по ошибке положил в мой шкафчик, а в шкафчике стояла сумка раскрытая — такие сумки у многих девчат. Ошибиться очень легко. А потом, когда все случилось, смелости не хватило признаться.
Думаю, кто мог украсть, и никак не догадаюсь. Голова уже лопается от этих думок, а все без толку. Ведь это же или из нашего цеха или из приемки! Даже страшно подумать!!!
Я сейчас работаю штукатуром. Вот чему пришлось научиться! И очень даже хорошо: освоила новую профессию. План перевыполняю на 170–180 %. Все время на воздухе. Места здесь очень красивые, а зима совсем даже не суровая, в Москве холоднее бывает. Только плохо — народ разный: есть — ничего, а есть такие, что прямо-таки удивляешься, откуда они берутся. Сейчас я тут затеяла хор, по вечерам репетируем песни. Скоро у нас будет концерт самодеятельности, постараемся не подкачать. Только вот спортплощадки нет и лыж — ни одной пары. Это просто безобразие. Я уже поругалась за это с замполитом, но пока все безрезультатно.
А у вас-то как? Хорошо ли встретили Новый год? Что на фабрике нового? Галя, помирись с Николаем, ты во всем неправа, ты это знаешь и сама страдаешь от своего характера. Белочка, твоя книга осталась у меня дома в целости и сохранности. Зайди за ней или брось открыточку, брат занесет. Аня, не будь дурой, иди учиться, девочки тебе помогут. Когда одумаешься, будет поздно. Скажите еще Марии Максимовне, что ей особое спасибо и пусть она обо мне плохо не думает.
Девочки, я скоро вернусь. Не может быть, чтобы так все осталось. Ведь есть же справедливость! А миловать меня не надо. Милуют преступников, а я ни в чем не виновата.
Ну, девочки, до свидания.
Остаюсь ваша Валя».
10.
— Зайди, пожалуйста, ко мне, — сказала Мария Максимовна, дотронувшись до Аниного плеча.
Только что кончилась смена. Аня медленно шла по полутемному коридору. Она была одна. Она была теперь все время одна. Знакомые, проходя мимо, делали вид, что не замечают ее. Совершенно незнакомые, наоборот, глядели на нее во все глаза, показывая друг другу: та самая, понимаете?!
Может, знают уже?.. Знают! Знают!
Как поймешь! Ведь никто ее не укорял, не расспрашивал, не грозил… С ней просто перестали разговаривать. Она заметила, что такой же заговор молчания образовался вокруг Горелова. Раньше с ним, бывало, шутили, улыбались ему. Теперь же если и разговаривали, то коротко, деловито.
Аня стала избегать людей. Она старалась незаметно войти в цех и так же незаметно выйти. Вечерами она боялась возвращаться в общежитие.
Редкий вечер проводила она теперь с Гореловым — он всегда чем-то был занят. «Не могу, не могу, — поспешно говорил он. — Встретимся завтра». На завтра повторялось то же самое. И так проходили дни. Наконец, он сдавался, и этот выпрошенный вечер не приносил ей никакой радости. Горелов хмурился, молчал и шершавыми губами целовал ее в лоб. Она чувствовала, что стала в тягость. И все-таки спрашивала: «А когда мы встретимся?»
Ей некуда было деться. Она стала чаще ходить в кино или на почту — писать письма домой или просто слонялась по улицам. Потом решила записаться в районную читальню. Ничего она там не читала — буквы прыгали перед главами, мысли были далеко-далеко, — но до самого закрытия она усердно перелистывала растрепанные подшивки журналов. Потом она долго простаивала еще на улице перед общежитием, пока в их окне не гас свет. Тогда она на цыпочках входила в комнату, быстро раздевалась и ныряла в постель. Тишина была настороженной, недоброй. Аня пряталась от нее
