Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг

Он долго сидел еще над письмом, потом переправил восклицательный знак на запятую и приписал: «если можешь».

Невелика потеря

Сначала в синей мгле разноцветными квадратами светились окна соседних домов. Постепенно они гасли одно за другим. Остался только неровный свет ночных фонарей. Потом и он исчез.

Длинная и томительная ночь подходила к концу.

Накануне Шатов лег рано с твердым намерением хорошенько выспаться: сон всегда приносил ясность мысли и спокойствие, которые сейчас ему были нужнее всего. Он долго ворочался, то накрывался с головой, то совсем сбрасывал одеяло, но заснуть не мог.

Зина постелила себе на диване и легла, даже не вымыв посуду. Это случилось впервые за все время их совместной жизни: Зина никогда не ложилась спать, не закончив уборку. Она любила домашничать с тряпкой и щеткой в руках, как бы поздно ни приходилось ей возвращаться с работы. Тогда Шатов убеждал ее:

— Кончай эту музыку, Зинок, отдохни!

А она отвечала с ласковой настойчивостью:

— Мне, Сашенька, отдых не в отдых, если не прибрано.

Шатов, улегшись, брал книгу и, блаженно вытягиваясь, лениво листал страницы или крутил рычажок стоящего около кровати радиоприемника, стараясь поймать в эфире «что-нибудь хорошенькое», а то просто лежал, закинув руки за голову, и смотрел на Зину. Он гнал от себя сон, ожидая, когда Зина скажет: «Ну, вот и все, Сашенька», снимет передник, подойдет к нему и, запустив пальцы в его мягкие волосы, легонько погладит по голове…

А в тот вечер все было по-другому. Шатов вспылил, и Зина не ответила, а только грустно улыбнулась. Он понял ее улыбку, ему захотелось извиниться, но вместо этого он надерзил снова. Они поужинали молча; допив чай, Шатов быстро разделся и лег, уткнувшись лицом в подушку…

Оба они не спали в эту ночь, оба знали об этом, но не сказали друг другу ни слова.

Вот наконец и утро. Шатов протянул руку, нащупал на столике часы: было начало восьмого. «Сегодня! — подумал он. — Все решится сегодня!»

Окно медленно светлело. Из комнатного полумрака выплывали зыбкие очертания мебели, горшочки с геранью на подоконнике, накрытая Зининой шалью клетка, в которой мирно спали попугаи — неразлучники Фимка и Фомка.

«Это будет сегодня», — опять подумал Шатов и стал медленно одеваться.

Он долго сидел на кровати, не решаясь встать и выйти из комнаты. Он боялся вопросов, ободряющих напутствий, добрых улыбок и понимающих взглядов, боялся и в то же время сознавал, что через все это надо пройти.

Вся квартира знала, что сегодня Александр Петрович Шатов разводится со своей первой женой, и — не то что в квартире — во всем доме не было человека, который не ждал бы с нетерпением этого дня.

Дом был маленький, двухэтажный, скромно примостившийся в уютном дворике одного из московских переулков. Зину здесь помнили еще девочкой с пушистой русой косой, которую она любила перекидывать через плечо вперед и прижиматься к ней щекой. Еще любила она наряжать куклу: этого матерчатого человечка давно-давно подарил ей отец, погибший в своем первом бою летом сорок первого года. От отца Зине достались большие серые глаза да глубокая ямочка на подбородке — признак счастья, как ее уверяли. А у матери, умершей, когда Зине было четырнадцать лет, она взяла застенчивую, тихую улыбку, освещавшую ее лишенное красок, ничем не примечательное лицо.

Ее сверстники еще сидели за партой, а она уже перепробовала добрый десяток профессий, пока не стала воспитательницей детского сада при заводе, где когда-то работал отец. Ей показалось, что она нашла свое место в жизни и что больше ей ничего не нужно. А со стороны было видно, как трудно давалась неопытной, недоучившейся девушке эта беспокойная должность, которая еще и не всегда позволяла сводить концы с концами.

И, может быть, оттого, что так трудно складывалась ее жизнь, а, может быть, просто оттого, что она была работящей, отзывчивой и доброй, — ее любили все, на работе и дома.

Неожиданно пришла любовь…

Зина была воспитательницей той группы, в которую ходила дочь Шатова, Таня. Девочку почти всегда приводил отец. Здесь, в вестибюле детского сада, Зина впервые увидела его. Он вошел в ее жизнь внезапно. Мысли о нем неотвязно преследовали ее. Занималась ли Зина с детьми, бегала ли в роно, составляла ли отчет или слушала лекции на курсах, готовила обед или читала книгу — всюду с ней был Шатов. То ей вспоминались седые пряди в его густых смоляных волосах, то сильная шея, на которой вздувалась и пульсировала синяя жилка, то его усталые глаза, словно подчеркнутые красной линией век. Он был всегда сумрачен. Зина пыталась представить себе, как Шатов смеется, — и не могла.

«Несчастненький… — часто думала Зина. — живется-то ему, видно, не сладко». Ей очень хотелось расспросить обо всем Таню, но каждый раз, когда она собиралась это сделать, жгучее чувство стыда заполняло ее, и она отступалась.

Она любила его. Она первая открылась ему, когда стало трудно молчать.

Это случилось после собрания в заводском клубе. Она видела, как Шатов вышел из зала, не дожидаясь конца. «Сейчас или никогда», — сказала она себе.

Когда Зина вбежала в пустой и холодный вестибюль, Шатов уже натягивал пальто. Он обернулся на стук ее каблучков, удивленно вскинул брови.

— Можно мне проводить вас, Александр Петрович? — тоненьким чужим голосом попросила Зина.

Шатов пристально посмотрел на нее, словно увидел ее впервые, и он, действительно, впервые увидел это чистое девичье лицо, чуть приоткрытые от волнения губы, доверчивый взгляд, в котором светилась такая мольба, такая нежность и преданность, что у Шатова захолонуло сердце.

— Идем, — сказал он.

Низко висел густой промозглый туман. Даже мощные лучи автомобильных фар упирались в него, как в стену, и, оттолкнувшись, синими пятнами стелились по мостовой. Шел мерзкий колючий дождик.

Но не туман, не дождь, и не грязь под ногами оставил в памяти Зины этот вечер.

Остался звучащий в темноте шатовский голос — ласковый, задушевный.

Остались большие мягкие руки, в которых было тепло и уютно ее беспомощным заледеневшим рукам.

Остались слезы, так и не выкатившиеся счастливые слова, которые подступали к горлу и перехватывали дыхание.

И остался горький вкус первого в жизни поцелуя.

Что потянуло седеющего Шатова к девятнадцатилетней девочке? Ее свежесть, доверчивость, простота? Обожание, которое он не только читал в ее глазах, но слышал в каждом звуке ее голоса, ощущал в каждой клеточке ее тела? Покой и уют, которые сулила ему ее преданность, ее теплота? А может