Истоки национализма - Каспар Хирши

строгими ритуалами. Если же посмотреть на это с другой стороны: когда число восходящих по социальной лестнице становится слишком большим, чтобы их могли без труда ассимилировать высшие слои общества, старые элиты сталкиваются с противоречивой задачей – им приходится вступать в конкуренцию с поднимающимися снизу классами, чтобы вернуть их на прежние позиции, но в то же время они вынуждены отказываться признавать, что они вообще конкурируют.

Единственным выходом для простолюдинов из этой ситуации были замаскированные оскорбления, нападки, сопровождаемые показным безразличием. С другой стороны, для представителей восходящего класса цель состоит в том, чтобы достичь статуса достойных соперников, подражая способам отличия старой элиты и публично вызывая ее членов на соревнование. Как следствие, возникают конфликты на почве чести, которые в итоге разрешаются на различных условиях, и конфликты эти легче обостряются, поскольку они больше не ограничены ритуальной процедурой, соответствующей взаимоприемлемому протоколу. Неожиданное столкновение Вольтера с шевалье де Роганом – довольно поздний, однако типичный пример подобных обстоятельств.

Во многих отношениях XV в. соответствовал модели традиционного общества чести, потрясенного беспрецедентной социальной подвижностью. Богатые патриции и купцы стремились к дворянскому статусу, отказываясь от бизнеса или скрывая свою коммерческую практику, покупая земельные поместья и выпрашивая дворянские титулы. Границы между орденами еще больше размывались из-за многих клириков, особенно высших церковных чинов, которые предпочитали светский образ жизни, престиж и комфорт придворной среды духовному авторитету нарочито скромного существования – даже ценой усиления антиклерикализма. А поскольку новая поросль ученых-гуманистов громко заявляла, что представляет собой «духовное дворянство» (nobilitas animi) более высокого достоинства, чем «наследственное дворянство» (nobilitas sanguinis) второго порядка, аристократия в целом и мелкое дворянство в частности увидели, что их традиционные претензии на высшие почести и высшее звание оспариваются сразу с нескольких сторон.

Следствиями этой ситуации стало, среди прочего, и усиление конфликтов между городской и земельной элитой, а также между духовенством и мирянами, а также растущая неуверенность многих групп и отдельных людей в собственном статусе и месте в обществе; и, наконец, – растущая склонность к новым концепциям коллективной и индивидуальной чести, которые обещали большую стабильность статуса, чем та, что была прежде.

На этом фоне изобретение национальной чести в XV в. можно понимать и как симптом, и как попытку лечения традиционной культуры чести, вышедшей из-под контроля. Но прежде чем мы сможем увидеть, как и почему она сочетала в себе эти две противоположные функции, нам необходимо прояснить новые грани национальной чести по сравнению с традиционной культурой чести.

В отличие от более старых концепций коллективной чести, которые в первую очередь были направлены на иерархические отношения (как восходящие, так и нисходящие) с другими общинами чести, национальная честь классифицировала другие нации как равные. Она проводила границы сообщества в соответствии с сочетанием лингвистических (lingua), поведенческих (mores), территориальных (regna) и космографических критериев, но не в соответствии с порядком и рангом. Иными словами, в данное понятие входили князья и крестьяне, солдаты и священнослужители, образованные и невежественные. Это не значит, что она сглаживала социальные иерархии; она дополняла иерархические представления о чести, не ставя их под сомнение. Ремесленник по-прежнему вносил вклад в национальную честь как ремесленник, дворянин – как дворянин, а князь – как князь. Но когда ремесленник создавал полезное новшество, он разделял его престиж с дворянами и князьями своей нации.

Раннее выражение этой идеи можно найти в колофоне одной из первых гравюр, выпущенных после изобретения печатного станка в 1460 г. В нем «чудесное согласование, пропорции и гармония штанцформ и шрифтов» сравнивались с «прославленной немецкой нацией, которую Божья милость соизволила предпочесть и выделить над всеми другими народами Земли столь возвышенным гением и дарами свободы»[158]. Вероятно, печатником этой книги был Иоганн Гутенберг, которого несколько десятилетий спустя гуманисты эпохи Возрождения прославили как немецкого национального героя.

Единственными группами, которые не могли быть полностью интегрированы в нацию, были те, кто, как правило, считался неспособным претендовать на честь: несвободные люди. Это относилось и к феодально зависимым крестьянам, и к женщинам (пусть и в меньшей степени). Правовой статус свободы был необходимым условием как индивидуальной, так и коллективной чести, потому что только те, кто имел полное право утверждать, что принимает самостоятельные решения и несет полную ответственность за свои действия, могли быть вознаграждены честью и наказаны позором. Зависимые люди лишь пассивно наслаждались или страдали от подвигов господина на поприще чести. Следовательно, построение нации как сообщества чести также объясняет, почему идея свободы была – и остается – ключевой для национализма. Как отдельный человек должен быть свободен, чтобы разделять и приумножать национальную честь, так и национальное сообщество в целом должно быть свободно от внешнего влияния, чтобы выступать в качестве облеченного честью единого целого.

5.4. Национальная честь: симптом перегрева

Концепция национальной чести радикально отличалась от концепции традиционной экономики чести, однако же ее появление в обиходе можно рассматривать как симптом «перегрева» последней. Почему? Для данного допущения есть как минимум три причины. Во-первых, эта концепция вскоре была использована в качестве нового инструмента для продолжения старой классовой борьбы за первенство. Например, в немецких землях священнослужителей, купцов и юристов обвиняли в том, что они позорят немецкую нацию: священнослужителей – за то, что они следуют иностранным приказам, купцов – за то, что они внедряют иностранные товары и привычки, юристов – за то, что они заменяют немецкое право римским. Подобные обвинения выдвигались уже в XV в.[159], но в начале XVI в. они были расширены и радикализированы учеными-гуманистами, а в первые годы Реформации стали особенно популярны.

Приведем лишь несколько примеров.

Швабский гуманист Генрих Бебель опубликовал в 1509 г. инвективу против учеников Юстиниана в немецких университетах, которую, как он утверждал, написал из «любви к отечеству» и завершил призывом ко «всем немцам» не допустить, «чтобы наша слава и наша честь были разрушены»[160]. Эльзасский полемист Якоб Вимпфелинг и его друзья-гуманисты в Страсбурге и Аугсбурге поносили немецких попрошаек и бродяг, называя их «полуфранцузами» (semigalli) и «предателями немецкого отечества». А увенчанный лавром поэт Конрад Цельтис в своем элегантном описании Нюрнберга, опубликованном в 1502 г., принизил купцов императорского города как импортеров дегенеративного образа жизни, влияние которого на горожан описал словами: «Следовательно <..> ни земля, ни небо, ни воздух, а только лишь деньги дают им жизнь»[161].

Все эти тексты изначально были написаны на латыни, но после первых выступлений Лютера против римской курии гуманистические памфлеты стали появляться и на немецком языке. Имперский рыцарь, политический активист и гуманист Ульрих фон Гуттен, начиная с 1520 г. и вплоть до своей ранней смерти в