Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг
И первая машина, в которую был вложен его труд, и первая операция, сделанная ее руками, и первая получка, на которую они накупили друг другу подарков, и ордер на свою — общую! — комнату, и милый домашний кавардак, в котором они чувствовали себя легко и просто, и удивительное сродство, когда один мог начать фразу, а другой тут же подхватывал ее.
И, наконец, это счастье, этот солнечный лучик — долгожданная Танька… Танечка, Танюшка…
Только сейчас, когда все было уже решено, Шатов вдруг по-настоящему увидел, какой трудной и по-своему героической была жизнь этой женщины, которая столько лет терпела бесконечную смену его настроений и при этом всегда оставалась для него другом. Ночами она переводила ему статьи из иностранных научных журналов. И сама ни на минуту не переставала учиться, окончила аспирантуру, защитила диссертацию и в больнице работала с двойной, с тройной нагрузкой…
Этих забот было так много для одного человека, что Шатову захотелось припомнить, как она жалуется, ворчит, упрекает. Но кроме шутки: «Ученый, придумай, чтобы в сутках было на час больше», он ничего припомнить не мог.
С неожиданной беспощадной ясностью он вдруг увидел себя — стареющего жалкого красавца, променявшего большую и мужественную любовь на тихую пристань.
Опять и опять он вспоминал Таню, ее удивленные, округлившиеся глаза, от встречи к встрече смотревшие на него все с большей печалью и испугом.
— Папа, куда ты уходишь? — спрашивала она каждый раз, а он не знал, что ответить, и только чувствовал, как трудно становится ему дышать…
Он стоял, прислонившись к какому-то забору, и все пытался понять, как же получилось, что ничтожные мелочи быта растоптали то настоящее и большое, что подарила ему судьба. Он очень хотел понять это — и не мог.
— Ну, и пускай, — сказал он вслух, стараясь стряхнуть с себя груз тревожащих воспоминаний.
Он припомнил, что в магазине на Петровке продаются чудесные детские туфельки, представил себе счастливую Танюшкину улыбку, когда он принесет ей этот подарок, и пешком пошел в магазин. По дороге он позвонил на завод и попросил передать начальнику конструкторского бюро, что суд еще не кончился и что сегодня он, наверное, уже не придет.
Туфель, за которыми он пришел, в магазине не оказалось, их распродали, но не это беспокоило его теперь, а то, что некуда было себя деть. Он шатался по улицам, останавливался чуть ли не у каждой витрины и даже смотрел хроникальный фильм. Только вечером, измотавшийся, Шатов вернулся домой.
Стараясь не скрипеть половицами, он прокрался в комнату, которую оставил рано утром.
Все было прибрано и сверкало чистотой. На столе, покрытом выутюженной и накрахмаленной салфеткой, его дожидался обед — как всегда, когда Зина работала во вторую смену.
Он настолько проголодался — ведь почти сутки ничего не брал в рот, — что, присев на краешек стула, начал есть прямо из кастрюльки холодный суп.
Вдруг его внимание привлек лежавший на столике возле кровати исписанный лист бумаги. Это была не обычная записка с наспех начерканными каракулями, иногда составлявшими одно единственное слово «целую». Твердым почерком, без единой помарки (видно, был черновик), Зина писала:
«Саша! Пожалуйста, не удивляйся. Мы с тобой не переписывались никогда, даже говорили мало. Я многое передумала за последние месяцы, но мне было трудно тебе сказать.
Саша! Я теперь все понимаю. Я только удивляюсь, как раньше не догадалась. Я была дурная, ходила ослепшая и ничего от счастья не видела.
Саша, я понимаю, что ты меня не любишь и никогда не любил.
Не думай, я ни в чем не упрекаю тебя. Когда человек не любит, кто в этом виноват? По-моему, никто…
Я вижу, тебе хочется назад, и меня вроде жалко. Саша! Не жалей меня. Я вижу, что ты живешь со мной из жалости и развод этот тоже затеял из жалости. Я прошу тебя, не жалей.
Устраивай себе жизнь, как сердце велит. А я как-нибудь устроюсь. И за ребенка не беспокойся. Я знаю, нам с тобой теперь уже не жить. Это точно, Саша, я знаю. За два года я стала умная и совсем не сержусь на тебя, не думай.
Сегодня меня не жди. И завтра, и послезавтра тоже. Я с тобой сейчас не могу. А потом я вернусь и, если ты будешь здесь, мы поговорим, как дальше. Но все равно по-старому не будет. Не поминай лихом, будь счастлив.
Зина».
Шатов дважды перечел письмо. Смысл письма плохо доходил до него: он не верил, боялся верить в то, что с такой прямотой и решительностью, определяя его и свою судьбу, писала робкая, застенчивая девочка, всегда с молчаливой покорностью внимавшая каждому его слову.
Неожиданно без стука приоткрылась дверь, и в нее просунулась голова мужа тети Сони — Ивана Спиридоновича. Широкая улыбка играла на его скуластом лице.
— Можно поздравить, товарищ инженер? — вкрадчиво спросил он и, не дожидаясь ответа, засмеялся. — Ну, поздравляю, поздравляю. Как говорится, с началом новой жизни. Сашка! — заговорчески подмигнул Иван Спиридонович и поманил Шатова к себе. — Слушай, Саш, старуха-то моя в вашу честь такой пирог отколола — слюной изойдешь, ей-богу. А я наливочки припас, первый сорт. Как Зинка придет, сразу к нам. Понятно?
— Иван Спиридонович, — умоляюще сказал Шатов, — извините. У меня страшно болит голова. Извините, в другой раз… И потом… — Шатов замялся. — Я сейчас ухожу. Может быть, совсем…
С лица Ивана Спиридоновича сползла улыбка. Несколько секунд он смотрел на Шатова в упор, стараясь хорошенько понять, о чем тот говорит. И, наконец, понял. Он смерил Шатова с головы до ног, скользнул взглядом по его мокрым глазам, по дрожащему полуоткрытому рту и спокойно — без злости, без раздражения — сказал:
— Слизняк!
Повернулся и тихо добавил:
— Невелика потеря…
Карьера
1.
Поезд подошел к перрону, фыркая и шипя. В окнах замелькали улыбающиеся лица, встречающие замахали руками, носильщики еще на ходу стали прыгать в вагоны.
Невысокий старый человек с испитым дряблым лицом и мутными глазами стоял, прислонившись к фонарному столбу, и дул на свои иззябшие руки. То и дело он засовывал их в карманы обтрепанного пальтишка, но тут же вытаскивал и, натужно подышав на скрюченные пальцы, продолжал оглядываться по сторонам.
Перрон быстро заполнялся людьми, чемоданами, узлами. Толпа
