Malik Gray
Князь Инферно в Петергофе
Глава 1
В преисподней существовало непреложное правило, выбитое черным базальтом прямо над вратами Седьмого круга: никогда не бери залог тем, что не сможешь унести в ладонях, и трижды подумай, прежде чем соглашаться на чужую амнистию.
Закария ибн Омар Али Юсуф Ди'Нерно, верховный архивариус адского казначейства, владыка серных факторий и единственный демон, умудрившийся заложить трем разным архангелам одно и то же Чистилище, это правило знал наизусть. Что, впрочем, не спасло его от банальной подножки собственных кредиторов. Когда семеро лордов пламени явились требовать долги по векселям пятисотлетней давности, почва под ногами превратилась в воронку, разорвавшую привычный эфир на лоскуты.
Следующее ощущение оказалось настолько омерзительным, что Закария всерьез забеспокоился о собственном душевном равновесии.
В нос ударил густой, удушливый коктейль из лавандового спирта, застоявшейся мочи, дешевого нюхательного табака и влажной осенней плесени. Ни капли благородной серы, никакого сухого жара лавовых озер — только пронизывающая сырость, от которой немедленно заныла каждая косточка.
Хуже всего было то, что косточки действительно были. Хрупкие, тонкие, упакованные в нелепый мешок из бледной плоти, которая сейчас судорожно вздрагивала на жестком бархатном диване.
— Дышит еще, собачий сын, — раздался над ухом скрипучий бас, сочащийся неприкрытым раздражением. — А ведь доктор божился, что к утреннему колоколу господин Захар Натанович преставятся без лишнего шума. И что теперь с этой падалью прикажете делать, Платон Савельич? Родителю его светлости докладывать или еще капель капнуть?
Закария не стал спешить открывать глаза. Века судебных тяжб с бесами высшего ранга приучили его сначала оценивать баланс активов и пассивов, а уже потом демонстрировать зубы.
Итак, актив: сознание цело, память на месте, инфернальная хватка никуда не делась.
Пассив: сосуд представлял собой форменную насмешку над мирозданием. Мышцы атрофированы бесконечным сидением взаперти, легкие свистят от застарелого кашля, в животе плещется ядовитая дрянь с явственным привкусом белены и мышьяка, а магическое ядро — маленькое, тусклое зернышко в районе солнечного сплетения — забито шлаками так плотно, будто в него годами утрамбовывали сажу.
Память предыдущего владельца хлынула мутной, вязкой жижей.
Захар Натанович Ингрийский. Семнадцать лет от роду. Младший, абсолютно нелюбимый и глубоко презираемый сын князя Натана Всеволодовича Ингрийского, хозяина северных рудников и сенатора Российской Империи. Мальчишка родился слабым, магии рода не пробудил, позорил фамилию робким нравом, заикался при виде гвардейских офицеров и умудрился задолжать столичным ростовщикам баснословную сумму под обещание несуществующего наследства. Родня вздохнула с облегчением, сплавив убогого в пригородную усадьбу под присмотр управляющего, а управляющий, судя по всему, решил закрыть этот вопрос окончательно, подмешав в микстуру немного фамильной бережливости.
«Захар Натанович, значит… — мысленно усмехнулся бывший владыка Ди'Нерно, пробуя новое имя на вкус. — Звучит тяжеловесно, зато вполне респектабельно для долговой тюрьмы. Что ж, юноша, контракт закрыт по факту твоей кончины, но имущество переходит новому держателю контрольного пакета».
Закария шевельнул остатками инфернального пламени. Та крошечная искра первозданного огня, что зацепилась за его бессмертную душу при падении сквозь измерения, легко лизнула стенки желудка, выжигая растительный яд без остатка и превращая его в банальную серую золу. Дышать стало легче, а в онемевших пальцах закололо приятное тепло.
Второй голос — сухой, чиновничий, дребезжащий — отозвался с шелестом перебираемых бумаг:
— Капать ничего сверх меры не надобно, Ерофей. Излишнее усердие рождает подозрения в канцелярии уездного стряпчего. Ежели до полудня сам не затихнет, придушим подушкой да спишем на чахоточный припадок. Главное — вот эту бумагу подписать его рукой, пока пальцы не одеревенели. Князь ясно дал понять: долговые расписки должны исчезнуть вместе с недоумком, а доходные дома на Васильевском острове отходят старшему братцу, светлейшему княжичу Мстиславу.
Шуршание гербовой бумаги приблизилось к самому дивану. Кто-то ухватил Захара за безвольное запястье, пытаясь разжать скрюченные пальцы, чтобы всучить в них гусиное перо.
Закария медленно распахнул веки.
Над ним склонился плешивый субъект в поношенном вицмундире с полинялыми петлицами — очевидно, тот самый Платон Савельич, домашний крючкотвор и доверенное лицо княжеской экономии. Чуть поодаль, заложив мясистые руки за пояс засаленного сюртука, переминался с ноги на ногу дебелый слуга с перебитым носом и тупым взглядом прирожденного душегуба.
Взгляд инфернального князя, еще не привыкший к тусклому дневному свету, на мгновение блеснул багровым, нечеловеческим отблеском раскаленной меди.
Управляющий осекся на полуслове, судорожно дернув рукой, словно коснулся ледяной гадюки, но вырвать запястье не успел. Пальцы семнадцатилетнего недоумка, еще секунду назад казавшиеся мертвыми, сомкнулись на сухощавой кисти чиновника с силой гидравлического пресса. Раздался отчетливый, сухой хруст пястных костей.
— А-а-ай! — тонко взвизгнул Платон Савельич, оседая на колени перед диваном. — Ерофей, держи его! С ума спятил, щенок!
Здоровяк с перебитым носом шагнул вперед, вытягивая из-за пояса увесистый сапожный нож с широким лезвием, однако Закария даже не потрудился встать. Он лишь повернул голову, вглядываясь в широкую физиономию слуги, и задействовал простейшую технику эмоционального прессинга — ту самую, которой в преисподней усмиряли бунтующие легионы грешников.
Воздух в комнате мгновенно потяжелел, приобретая металлический привкус расплавленного свинца. Температура резко упала, оконные стекла покрылись тонкой коркой узорчатого инея, а тени по углам кабинета неестественно вытянулись, сплетаясь в очертания рогатых голов и когтистых лап.
Ерофей замер на полушаге. Колени мужика мелко задрожали, нож со стуком выпал на паркет, а по серому лицу градом покатился холодный пот. Слуга попытался вдохнуть, но горло сдавило невидимой удавкой первобытного ужаса. Перед ним больше не было сопливого барчука, которого можно безнаказанно толкать в спину в коридорах усадьбы; из темных провалов глазниц на него в упор смотрело нечто древнее, бесконечно голодное и привыкшее сдирать кожу с подобных глупцов ради развлечения после обеда.
— Ты уронил столовый прибор, любезный, — произнес Закария. Голос нового тела звучал хрипло и тихо, но в каждом слоге звенела такая холодная, бархатная снисходительность, от которой у управляющего перехватило дыхание. — Подними. И отойди к двери, если не хочешь выяснить, насколько быстро человеческие внутренности сворачиваются от соприкосновения с открытым пламенем.
Ерофей шумно всхлипнул, плюхнулся на четвереньки, торопливо подобрал оружие и попятился задом к выходу, неотрывно глядя в пол и бормоча несвязные молитвы святому Георгию и всем архангелам разом.
Закария наконец отпустил руку Платона Савельича. Чиновник прижал сломанные пальцы к груди, скуля и размазывая сопли по впалым щекам.
— Вы… вы не посмеете… — пролепетал стряпчий, стуча зубами. — Его светлость князь Натан… он вас в кандалы закует… на каторгу сошлет… в
