Петербургский врач 9
Глава 1
Аня дочитала первой и ждала, пока дочитаю я. Потом сложила листы, убрала их в конверт и положила его на стол, на самую середину, как кладут вещественное доказательство.
— Что скажешь?
Голос у нее был спокойный. Даже слишком.
— Скажу, что хорошо навел справки. Очень много знает о нас, — я взял конверт в руку.
— И все, чем он грозит, правда?
— Половина — правда, половина — расчет на испуг. Вопрос в том, где граница.
Аня забрала у меня конверт и положила обратно на стол.
— Я никуда не поеду. Это ты понимаешь?
— Понимаю.
— Я не спрашиваю разрешения. Я…
— Ставишь в известность. Помню. — Я придвинул ей стул, и она села, прямая, как на уроке танцев. — Отвечать Вельяминову мы не будем ни сегодня, ни завтра. Он сам сказал: торопить не станет. Сначала надо выяснить, чего в этом письме следует бояться на самом деле, а что написано для страха.
— И у кого ты собираешься выяснять? У Ракитина?
— Нет.
Про себя я отметил, что она уже усвоила здешний порядок вещей: чуть что — Ракитин.
— Жандармы тут не совсем помощники, тут нужен юрист. В Харбине их хватает, я видел вывески: на Китайской, в Новом городе, говорят, целая улица. Где контора, где управление дороги — там и присяжные поверенные, это как воронье у обоза. Выберем не того, кто ближе, а того, кто толковее.
— Мы?
— Письмо адресовано тебе. Пойдешь со мной и будешь слушать. Вопросы задавать тоже будешь, у тебя это хорошо выходит.
За ужином мы о письме не говорили, но думали, конечно, оба.
Похищение — ерунда, она приехала сама, и полсотни людей от Петербурга до Харбина могут это подтвердить. Венчание — отец Павел все делал по правилам… хотя кто его знает, где может быть подвох. Оставалась медицинская часть, а вот она выглядела опасней остального — о том, что я колол и на каком основании, у меня и у самого не нашлось бы ответа, подходящего для суда.
Ладно, поговорим с юристом. Я врач и могу здесь только гадать.
Ночью мы спали плохо. Аня затихла быстро, но дышала нервно, что-то ей явно снилось. Я лежал и думал. Выходит, у графа в Харбине есть уши, и они весьма осведомленные. От этой мысли легче не становилось.
Утром я отпросился у Сазонова по семейному делу. Тот отпустил без лишних вопросов.
Аню я забрал из дома, и извозчик повез нас в Новый город. День стоял серый, с поземкой. У управления дороги, как всегда, толклись люди в шинелях, а через квартал, на чистой улице с каменными домами, нашлась и вывеска: «Присяжный поверенный А. М. Розенталь. Ведение судебных дел». Дом был солидный, лестница метеная, и медная табличка на двери начищена — для человека, продающего надежность, это тоже реклама.
Письмоводитель, молодой человек с холодными руками, принял у нас верхнее платье и спросил, как доложить. Я назвался. Ждать пришлось недолго.
Розенталь оказался человеком лет сорока пяти на вид, плотным, с короткой темной бородой, тронутой сединой, и в очках со стальными дужками. Кабинет у него был под стать табличке: шкаф со Сводом законов, полки с делами в картонных папках, на столе порядок, из окна виден угол управления КВЖД. Он усадил нас, сел сам и приготовился слушать. Именно приготовился: положил перед собой лист, взял карандаш и замер.
Я рассказал все с самого начала, без украшений: кто такая Анна, как она приехала, чем болела, как я ее лечил и чем, как нас венчали и где. Дойдя до средства, я на секунду задумался — и рассказал все как есть: состав в точности не установлен, изготовление мое собственное, к общему употреблению не допущено, вводилось под кожу тяжелой больной. Врать юристу — то же, что врать врачу: себе дороже, а вскроется на самом интересном месте.
Розенталь слушал не перебивая, только карандаш время от времени касался листа. Когда я закончил, Аня положила перед ним конверт.
— Вчера вечером нам привезли вот это.
Он вынул листы, прочел. Потом, не говоря ни слова, перечел второй раз, уже медленнее, и по тому, где останавливался его взгляд, я видел, что читает он не слова, а параграфы за ними. Дочитав, он аккуратно сложил письмо, снял очки и протер их платком.
— Ваш батюшка, Анна Николаевна, проконсультирован очень хорошо. Я бы сказал — у лучших людей.
— То есть это не пустые угрозы? — спросил я.
— Пустых здесь почти нет. Есть трудноисполнимые. Это разные вещи, и я предлагаю разобрать их по порядку, чтобы вы понимали, где у вас крепко, а где тонко.
Он надел очки.
— Начну с крепкого, его меньше.
Он отделил от письма верхний лист и отложил в сторону.
— Расторгнуть ваш брак одним своим требованием граф не может. Согласия родителей у вас не было, это так, и закон такого согласия требует. Но совершенного брака отсутствие согласия не уничтожает — на этот счет есть прямые разъяснения, у Победоносцева в курсе гражданского права об этом сказано ясно. За венчание без родительского дозволения полагается свое: по жалобе родителей виновных можно подвергнуть заключению на несколько месяцев, можно поставить вопрос о лишении наследства. Но брак от этого браком быть не перестает.
— Наследство пусть оставит себе, — сказала Аня.
— Не зарекайтесь, оно вам может пригодиться на адвокатов. — Розенталь произнес это без улыбки. — Второе вытекает из первого. Пока брак действителен, вы — замужняя женщина и из-под родительской власти вышли. Прислать за вами людей, увезти вас силой к отцу или к матери граф не вправе, и никакой полковник ему в этом не помощник. Заметьте, он это знает: в письме вас уговаривают ехать добровольно. Если бы мог приказать — приказал бы.
Аня выдохнула. Я бы на ее месте с выдохом подождал, и следующая фраза Розенталя подтвердила мою правоту.
— Теперь о тонком. Дело о законности самого венчания граф начать может, и это не угроза, а обычный порядок. Такие дела ведет духовный суд, а решает в конечном счете консистория, или даже Синод. И главный его козырь — не ваш возраст. Козырь вот здесь.
Он развернул письмо и постучал карандашом по
