Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

— «Твоего состояния в тот день». Расскажите мне про день венчания. Как врач, господин Дмитриев. Без снисхождения к себе.

— Заражение крови, — сказал я. — Тяжелое. За несколько дней до того — операция и бред. Венчали в палате, когда опасность миновала, но больная была слаба. В памяти, в ясном сознании — но слаба.

— Вот. — Розенталь записал что-то на листе. — А теперь послушайте, как это же самое будет изложено в прошении графа. Девица семнадцати лет, после заражения крови, недавно бывшая в бреду, обвенчана спешно, в больничной палате, со своим лечащим врачом — с человеком, от которого зависела ее жизнь и которому она не могла отказать. Свободного произволения не было и быть не могло. Врач воспользовался положением и принудил.

— Я была в полной памяти, — сказала Аня. — Спросите отца Павла. Спросите врачей, сестер, кого угодно.

— Я вам верю, Анна Николаевна. Беда в том, что спрашивать буду не я. Консистория затребует бумаги и станет опрашивать свидетелей, а у вашего отца, судя по этому письму, достанет возможностей позаботиться, чтобы разбирали дело не в Харбине и не те люди, которые чем-либо обязаны вашему мужу. Он, собственно, об этом прямо и пишет, вот, в конце. Это не слог обиженного отца. Это слог человека, которому объяснили процедуру.

— Положим, он этого добьется, — сказала Аня. — Признают, что венчание незаконно. Что тогда?

— Тогда, Анна Николаевна, все возвращается на исходные места. Брака нет — нет и замужней женщины. Есть несовершеннолетняя дочь графа Батурина, состоящая под родительской властью до двадцати одного года. И вот тогда он в полном своем праве: определить ваше местожительство, истребовать вас к себе, а всякого, кто станет между вами и им, преследовать законом. Поэтому за брак вам следует держаться так, как держатся за перила над водой. Это не оборот речи, это юридическое существо вашего дела.

Аня ничего не ответила.

— А священник? — спросил я.

— Священнику разбирательство обеспечено при любом исходе. Брачный обыск, разрешения, само венчание больной вне обычного порядка — если граф подаст, духовное начальство обязано будет проверить каждую мелочь. Пусть ваш отец Павел трижды прав и в итоге полностью оправдается — само дело он получит: объяснения, запросы, вызовы. Для приходского священника это годы нервов.

— Он венчал нас по совести, — тихо сказала Анна.

— Не сомневаюсь. Но разбирать будут не совесть, а бумаги. — Розенталь перевернул лист письма. — Дальше. Уголовное преследование, о котором граф пишет, — вещь тоже не выдуманная. Статьи о похищении незамужней женщины для вступления в брак из Уложения никуда не делись, и жалоба родителей по ним имеет собственный вес.

— Она приехала сама, — сказал я. — Через полмира, одна.

— Знаю. И вы это, вероятно, докажете. Вопрос — где и когда. Возбудить дело и доказать вину — разные ступени. Для первой довольно жалобы и настойчивости, а настойчивости вашему тестю, полагаю, не занимать. Дальше — следствие, допросы, переписка между ведомствами. Оправдательный конец такого дела наступает нескоро и поэтому радует мало.

Он помолчал, снова взял письмо.

— А вот это, господа, самое серьезное место во всем письме. Скажу вам прямо, Вадим Александрович: Синода бойтесь во вторую очередь. В первую бойтесь медицинского начальства.

— Почему?

— Врачебное управление в министерстве недавно перестроили, теперь этими делами ведает главный врачебный инспектор, и надзор поставлен строже прежнего: врачебная деятельность, аптеки, лаборатории — все под ним. Теперь смотрите, что напишет граф. Врач ввел его семнадцатилетней дочери, находившейся в тяжелом состоянии, вещество неизвестного состава. Действующее начало не установлено. Концентрация не установлена. Изготовление кустарное, домашнее. Введение — под кожу, то есть путь наиболее ответственный. — Розенталь поднял на меня глаза. — Было? И сильная реакция на лекарство?

— Был жар и озноб после первого укола. Это ожидаемое действие, оно проходит.

— Для вас — ожидаемое действие. Для чиновника из врачебного управления — «сильная реакция после введения неизвестного вещества». Почувствуйте разницу. Медицинский совет, когда рассматривает новые средства, спрашивает о составе, способе приготовления, дозировке, испытаниях. Что вы ответите про состав?

— Правду. Что состава в точности не знает пока никто, а действие измерено и записано.

— Вот именно. — Он положил письмо. — Поймите меня верно: я не сужу, спасли вы жену или нет. По-человечески я вижу перед собой живую и, простите, на редкость ясно мыслящую госпожу Дмитриеву. Но проверяющему это придется доказывать — и доказывать будете вы, по всей форме, с бумагами, пока ваша работа стоит. И вот тут я обязан сказать вам главное. — Розенталь снял очки.

— Чтобы уничтожить вас, Вадим Александрович, вашему тестю даже не нужно выигрывать. Ни единого дела. Достаточно, чтобы дела начались. Вас на время расследования отстраняют от госпиталя. Требуют истории болезни. Запрещают применение вашего средства — до выяснения, разумеется, но выяснение имеет свойство длиться. Вызывают объясняться: сперва здесь, потом выше. Параллельно консистория спрашивает о венчании, а следователь — об обстоятельствах приезда вашей супруги. Все разом, и длиться это будет месяцами.

Я слушал и думал. Больные в отделении. Мещеряков. Наблюдения, партии, ведомости Гринберга, статья. Все это висело теперь на одной жалобе одного человека.

— И последнее, чтобы картина была полной, — сказал Розенталь. — Пока вы муж и жена, увезти Анну Николаевну силой нельзя, я говорил. Но если граф добьется возбуждения дела — все равно какого, духовного или уголовного — и вызова вас в Петербург или в консисторию, положение переменится. Вас могут обязать явиться для разбирательства. Это не «домой под конвоем». Но рассчитывает он, думаю, именно на то, что по существу выйдет так: вы там, госпожа Дмитриева здесь.

— Утешительно, — сказал я.

— Я не утешитель, я поверенный. — Он собрал листы письма. — Итог такой. Ваш тесть не всесилен. Уничтожить ваш брак росчерком пера он не может, забрать дочь силой не может тоже. Но он богат, упорен и — это хуже всего — действует не выдумками, а в пределах порядка, который в самом деле существует. С таким противником можно спорить. Нельзя одного: делать вид, что его нет.

— Что вы советуете? — спросила Аня.

— На сегодня — немногое. Письменно графу не отвечать вовсе: он письменного ответа и не требует, а всякая ваша строка станет бумагой в деле. Полковнику, когда решите, несколько слов, вежливых и коротких, без объяснений. Дальше: соберите