МУР 1951 - Сим Симович
Огромный трехэтажный корпус с высокими гранитными полуколоннами спал во тьме, занесенный мартовской крупой. В полуподвальной сторожке у хозяйственных ворот сквозь пыльное стекло теплился тусклый огонек керосиновой семилинейки.
Громов негромко постучал в железо водосточной трубы условным перестуком — два частых удара, пауза и один протяжный скребок.
Через минуту тяжелая кованая калитка приоткрылась, скрипнув несмазанными петлями. На пороге показался сухопарый сутулый старик в драном армейском ватнике с пустым левым рукавом, заправленным за ремень. Узловатое лицо сторожа заросло седой щетиной, но единственный зоркий глаз под косматыми бровями мгновенно впился в фигуру капитана.
— Костя?.. Грач, ты, что ли, чертяка полосатый? — хрипло, со слезой в голосе выдохнул старик, шагнув навстречу и прижимая Громова к себе здоровой рукой. — Живой, сокол! А мне ребята с пересылки брехали, будто тебя под Люберцами урки на перо посадили!
— Живее всех живых, старшина, — Громов крепко приобнял ветерана за плечи, сунув ему в карман ватника запечатанную пачку «Казбека». — Не дождутся эти волки моих похорон. Мы к тебе по делу особой государственной важности, Савелий. Надо в архив парткома и на кафедру терапии заглянуть. Только тихо, чтоб ни одна собака в округе не гавкнула.
Сторож мгновенно посерьезнел, прикрыл калитку и провел офицеров в теплую, пахнущую махоркой и сушеными сухарями сторожку:
— За профессора пришли? Знаю, всё знаю… Вчера днем эти упыри в штатском на двух черных машинах прикатили, опечатали кабинет Николая Петровича, а парторг местный, Воробей, им папки с протоколами сам на цыпочках подносил. Трясся весь, как заячий хвост на морозе.
— Воробей ключи от парткома где держит? — быстро спросил Платонов.
— Да в учительской, в стенном шкапчике за расписанием лекций, — старик достал из-под топчана тяжелую связку ключей на латунном кольце. — Пойдемте через кочегарку, соколы. Там ход есть потайной, еще с царских времен для истопников прорублен, прямо под лестницу второго этажа выходит. Ни одна душа не увидит.
Коридоры старого института встретили оперов гулкой, кладбищенской тишиной. Пахло карболовым мылом, эфиром, влажной штукатуркой и застарелым бумажным духом многолетних архивов.
Миновав темную рекреацию, Платонов и Громов поднялись на второй этаж, где располагалась канцелярия партийного бюро и деканат. Замок на деревянной двери учительской поддался тонкой часовой отмычке Алексея за считаные секунды.
В комнате стоял тяжелый канцелярский полумрак. Грач задернул плотные суконные шторы на окнах, выходящих в сквер, и включил трофейный карманный фонарик с синим светофильтром, дававшим узкий, неяркий круг света.
— Нам нужны протоколы закрытых заседаний ученого совета за последние полтора года, — вполголоса скомандовал Платонов, выдвигая ящики тяжелого несгораемого шкафа. — И личные дела сотрудников кафедры госпитальной терапии. Ищи все выговоры, служебные записки и стенограммы научных дискуссий.
Работа пошла методично и споро. Сыщики перебирали подшивки в пожелтевших картонных папках с тесемками, вчитываясь в сухой, протокольный язык институтских склок.
Платонов листал протоколы с въедливостью опытного следователя, выискивая скрытые узлы человеческой зависти и карьерной ненависти. Картина академической жизни пятидесятых годов проступала сквозь казенные фразы со всей беспощадной ясностью: пожилые профессора дореволюционной выучки держали оборону против молодых выдвиженцев, которые брали не глубокими знаниями клиники, а цитатами из свежих передовиц и безупречными классовыми анкетами.
На сороковой минуте поисков Платонов наткнулся на объемистую папку с грифом «Служебные записки и переписка по кафедре терапии за 1950–1951 гг.».
Среди рутинных актов о списании бинтов и спирта лежала подробная стенограмма заседания ученого совета от четырнадцатого ноября пятидесятого года.
Темой заседания была защита докторской диссертации доцента Аркадия Ильича Коренева на тему «Новые методы комплексной терапии застойных явлений у больных с сердечно-сосудистой декомпенсацией».
Алексей жадно пробежал глазами строки выступления профессора Шестакова. Николай Петрович высказывался резко, не стесняясь в научных оценках:
«…Представленная работа доцента Коренева не содержит подлинных клинических наблюдений и является компиляцией сомнительных опытов. Рекомендованные автором ударные дозы ртутных диуретиков в сочетании с необоснованным отказом от проверенных сердечных гликозидов ведут к необратимым поражениям почечной ткани и представляют прямую угрозу жизни пациентов. Считаю присуждение искомой степени недопустимым, а методы работы автора — антинаучным шарлатанством…»
— Костя, глянь сюда, — шепотом позвал Алексей, тыча пальцем в пожелтевший лист. — Вот она, пружина. Профессор размазал Коренева по стенке при всем ученом совете. Диссертацию завернули единогласно.
Громов перегнулся через плечо напарника, вчитываясь в ответную реплику соискателя, занесенную в протокол секретарем:
«Доцент Коренев заявил, что позиция профессора Шестакова продиктована замкнутостью старой академической касты, враждебной молодым советским кадрам, и пообещал поставить вопрос о пересмотре методов работы кафедры перед вышестоящими партийными инстанциями…»
— Вот же гад ползучий, — процедил сквозь зубы капитан. — Прямым текстом пригрозил заложить старика.
— И не просто пригрозил, — Платонов достал из соседней папки личное дело Коренева. — Смотри на послужной список: сорок первый год — бронь по здоровью, заведование эвакуационным госпиталем в глубоком тылу, в сорок седьмом — выговор по партийной линии за утрату бдительности при распределении дефицитных медикаментов. И кто тогда выговор снял? Зам военного прокурора генерал Шестаков, дядя Веры, по личной просьбе брата-профессора. Они эту змею сами на груди пригрели.
— Пошли в его кабинет, — решительно тряхнул чубом Грач. — Надо проверить машинку. Если тот донос отстукан на его аппарате, у нас будет железная улика против этого писателя.
Кабинет доцента Коренева располагался в самом конце коридора, рядом с ординаторской. Хлипкий английский замок на двери не задержал Платонова и на три секунды.
В комнатушке пахло дорогим парикмахерским одеколоном, пылью и сухим сургучом. На массивном письменном столе под зеленым сукном идеальным порядком выстроились мраморные приборы: чернильница с бронзовым орлом, пресс-папье и стопка неразрезанных медицинских журналов.
А на приставном столике у окна, накрытая потертым чехлом из серого дерматина, стояла тяжелая трофейная пишущая машинка «Ундервуд».
Платонов достал из кармана чистый бланк допроса, заправил его под резиновый валик и плавно ударил подушечкой пальца по клавишам нижнего ряда, набрав несколько случайных слов.
Звякнул колокольчик возврата каретки.
Сыщик поднес отпечатанный листок к лучу фонаря, и сердце его забилось ровно и уверенно, как часовой механизм.
Буква «е» в каждом напечатанном слове заваливалась вправо ровно на полмиллиметра, а верхняя округлая дужка литеры оставляла на бумаге тонкий, едва заметный глазу скол с характерной смазанной засечкой. Текст полностью совпадал с тем оттиском, который Вера успела запомнить в прокуратуре перед тем, как копию доноса уволокли на Лубянку.
— Она, —
