МУР 1951 - Сим Симович
Крид даже не шелохнулся при звуке шагов, лишь небрежно подбросил сухую ветку в огонь:
— Проходи, Алексей. Садись к теплу, сырость из костей выгоняй. Чай готов, чистый сбор, без городской химии.
Сыщик опустился на чурбак напротив майора, расстегнул пальто. В полумраке беседки свет очага играл на суровом, словно вырубленном из серого гранита лице великана. В отсветах костра Крид казался огромным древним изваянием, пережившим не одну человеческую эпоху.
Алексей достал жестяную коробочку, выкатил на ладонь круглый мятный леденец, но в рот класть не стал — просто сжал в кулаке, не отрывая взгляда от спокойных, бесцветных глаз собеседника:
— Долго мы в прятки играть будем, Виктор Иванович?
Майор снял котелок с огня толстой холщовой тряпицей, достал из вещевого мешка две эмалированные кружки со сколами на донцах и щедро плеснул в них темного терпкого взвара. По беседке поплыл смолистый, дурманящий лесной дух.
— А мы с тобой и не играли, Платонов, — ровно отозвался великан, протягивая кружку сыщику. — Мы просто присматривались. Я ведь не так давно, аккурат прошлой весной пятьдесят первого, нутром почуял: не наш ты человек. Вроде служишь справно, в звании старлея ходишь, карточки хлебные отовариваешь, а посмотришь в глаза — там совсем другая даль плещется.
Алексей медленно отпил обжигающего отвара. Настой приятно вязал рот, разливаясь по телу сухим, густым жаром.
— И что именно во мне не так показалось в пятьдесят первом?
— Да всё не так, — Крид усмехнулся краешком губ, и в этой усмешке не было издевки — только глубокая, вековая усталость. — Помнишь, как ты в прошлом году к нам в отдел пришел дела принимать? Обычный муровский опер живет сегодняшним днем: пайком, поимкой ворья, выговором от начальства да мыслями, как бы до получки дотянуть. А ты по улицам ходишь так, будто старую хронику пересматриваешь. На людей смотришь с какой-то щемящей, виноватой нежностью, словно заранее знаешь судьбу каждого прохожего. Методики осмотра трупов стал применять такие, о которых наши профессора криминалистики еще четверть века не догадаются. Ты на Москву смотрел не снизу вверх, а издалека, из какой-то немыслимой дали. Я тогда и понял: объявился в моем городе гость непрошеный.
В очаге с сухим треском лопнул смолистый сучок. Платонов слушал, чувствуя, как невидимый груз, который приходилось тащить в одиночку среди чужой эпохи, наконец начинает спадать с плеч. Отпираться не имело смысла — этот седой исполин видел его насквозь.
— Из двадцать первого века я, Виктор Иванович. Из две тысячи двадцать четвертого года. Погиб старшим опером уголовного розыска при захвате вооруженного притона под Клином. А очнулся здесь, в Москве, в чужом теле, с чужими документами в кармане. Долго думал, что рассудок помутился от предсмертного бреда, пока заново не научился ходить по этим мостовым и дышать этим воздухом.
Сыщик поднял взгляд на командира, пристально вглядываясь в его застывшее, словно высеченное из камня лицо:
— Но то, что произошло утром в лощине на Можайке… Пулеметная очередь в упор разнесла вам плечо, пули прошли сквозь легкие и сердце. А через две минуты кости встали на место, свинец выплюнуло наружу, и кожа затянулась без единого рубца. Какая сила на этой планете способна на такое? Кто вы на самом деле, майор?
Крид долго молчал, не мигая глядя в самое жерло пламени. Свет костра выхватывал глубокие борозды на его широком лбу, белую гриву волос и странную, жутковатую неподвижность могучего торса, которому оказались нипочем очереди крупнокалиберного свинца.
— Мы оба здесь чужие, Алексей, — глухим, утробным басом заговорил великан, и в голосе его зазвучал гул такой стылой, нечеловеческой древности, что по спине сыщика пробежал мороз. — Ты шагнул сюда из будущего. А я… я застрял здесь из такого далекого прошлого, о котором люди давно забыли даже в самых старых преданиях.
Майор сделал глоток терпкого взвара и шумно выдохнул в полумрак:
— Тысячи лет назад, когда по северным водам еще не ходили ладьи викингов, а в лесах шептались первобытные духи, я был воином. Гордым, яростным вожаком, не знавшим ни страха, ни жалости. Я посмел бросить вызов тому, кого в тех краях называли Одноглазым. Всеотцом. Одином. Я думал пасть в великой сече, жаждал вечного пира для павших в чертогах богов. Но бог оказался куда изощреннее и беспощаднее любого смертного ярла. Он не дал мне умереть. Он проклял меня.
Исполин тяжело оперся локтями о колени, сцепив огромные узловатые пальцы в замок:
— Это проклятие не позволяет мне уйти за черту. Какое бы железо ни кромсало мою плоть, какой бы огонь меня ни сжигал, смерть проходит мимо. Древний заговор каждый раз с дикой, рвущей жилы болью откатывает тело назад, к точке регенерации. Раны затягиваются, перебитые кости срастаются за секунды, разорванное сердце снова начинает стучать против моей воли. Я не могу ни умереть, ни по-настоящему жить. И этот ад длится уже тысячи лет.
Платонов слушал, затаив дыхание. Перед ним сидел не просто суровый начальник убойного отдела с орденами на кителе — перед ним был бессмертный узник чужой божественной воли, обреченный вечно скитаться по дорогам человеческих войн.
— Я видел, как рушились великие царства, — неторопливо ронял слова майор. — Рубился в дружинах первых князей, мерз под ядрами на Бородинском поле, ломал хребты кайзеровским гренадерам в Карпатах. Меня четвертовали, топили в ледяных полыньях, расстреливали из пулеметов. И каждый раз я очухивался на рассвете в луже собственной запекшейся крови — целый, невредимый и проклятый. Все, кого я любил, чьи руки держал в своих ладонях… все они давным-давно обратились в прах. А я всё иду по этой земле, не зная покоя.
— Зачем тогда служба на Петровке? — тихо спросил Алексей. — Кабинет, рутина, допросы шпаны, бесконечные бумажки?
Крид повернул к нему голову, и в светлых глазах великана вспыхнула чистая, несгибаемая искра:
— А куда мне деваться, Платонов? В тайге волком выть? Я за эти века понял одну простую вещь: какая бы власть ни сидела на тронах или в кремлевских кабинетах, вокруг простых людей всегда рыщут волки. Насильники, убийцы, подлецы всех мастей. И пока я вынужден топтать эту землю, я буду стоять между ними и слабыми. Моя шкура выдержит любой свинец, а мальчишка вроде Кольки Воронова падает замертво от первой же пули. Мы оба здесь чужие, Алексей. Ты пришел из
