Алексей Корнелюк
Аэропорт отложенной жизни
Глава 1. Человек, который опоздал заранее
Я приехал в аэропорт за три часа до вылета, потому что принадлежал к тому жалкому сорту людей, которые опаздывают даже тогда, когда приходят раньше всех. Это не пунктуальность. Это страх, одетый в приличную рубашку. Я всегда приезжал заранее: на вокзал, к врачу, на встречи, к женщинам, которые уже мысленно меня бросили, и к жизни, которая, кажется, давно сняла меня с регистрации. Я стоял у входа в терминал с маленьким чемоданом, чашкой отвратительного кофе за четыреста восемьдесят рублей и лицом человека, который забыл дома не паспорт, а что-то посерьёзнее. Например, способность радоваться. Аэропорт жил своей мерзкой, блестящей жизнью. Стекло, металл, мокрый асфальт, запах дешёвого парфюма, пережаренной выпечки и человеческой тревоги. Люди катили чемоданы с таким видом, будто везли внутри не трусы и зарядки, а доказательства, что их жизнь всё ещё куда-то движется. Дети орали. Мужчины в костюмах разговаривали в гарнитуры так громко, будто весь мир был их подчинённым и плохо справлялся. Женщины обнимали мужчин, которых через десять минут начнут ненавидеть за то, что те слишком быстро прошли досмотр и ни разу не обернулись. Старик в вязаной шапке ел бутерброд из фольги и смотрел на табло с уважением крестьянина к небу: там решали, будет ли дождь, война, урожай или пересадка в Минске. Я летел к отцу.
Звучит благородно, да? Сын бросил дела, купил билет, спешит к умирающему отцу, чтобы успеть сказать главное. Можно уже включать скрипку, снимать крупный план моей усталой морды и давать титры. Только в реальности всё было куда грязнее. Я летел не потому, что был хорошим сыном. Хорошие сыновья не ждут инсульта, чтобы вспомнить номер больницы. Хорошие сыновья не смотрят на входящий звонок сестры и не думают: «Господи, только не сейчас». Хорошие сыновья не откладывают разговор с отцом двадцать лет, а потом покупают билет на вечерний рейс, как будто авиакомпания обязана доставить им прощение вместе с ручной кладью. Я летел, потому что испугался. Потому что сестра сказала: «Илья, если хочешь успеть, лети сегодня». И в этой фразе было всё, что я ненавидел: приказ, вина, срок годности и слово «если». Если хочешь. Если успеешь. Если тебе вообще ещё есть что сказать человеку, с которым ты всю жизнь разговаривал внутри головы, но почти никогда — вслух. Телефон завибрировал в кармане. Я достал его, хотя уже знал, кто это. Сестра.
— Ты где? — спросила она без приветствия.
— В аэропорту.
— Уже?
— Нет, блядь, мысленно. Физически я пока в сауне с тайками.
Она помолчала. Раньше Лена на такие фразы вздыхала, потом ругалась, потом пыталась воспитывать меня, как младшего брата, хотя была младше на четыре года. Теперь она просто молчала. Это было хуже. Молчание близких — это когда тебя уже не лечат, а списали в расход, оставив на полке до инвентаризации.
— Не начинай, пожалуйста, — сказала она. — У меня нет сил на твой цирк.
— У меня тоже нет сил на мой цирк. Но билеты куплены, звери обучены.
— Врачи сказали, ночь может быть тяжёлой.
Я посмотрел через стеклянные двери на подъезжающие такси. Одно за другим. Люди выходили, хлопали багажниками, целовались, ругались, проверяли документы, что-то забывали, возвращались, снова уходили. Все эти маленькие движения нормальной жизни. Как будто человечество только этим и занималось: вылезало из машин с пакетами, чтобы куда-то успеть, пока внутри тихо горит проводка.
— Он в сознании? — спросил я.
— То приходит, то уходит. Маму узнаёт. Меня сегодня узнал. Про тебя спрашивал.
— Что спрашивал?
— Где ты.
Прекрасно. Великолепно. Старик, который всю жизнь умел спрашивать только «сколько можно заниматься ерундой?» и «когда ты уже станешь нормальным?», перед смертью решил перейти к лаконичной поэзии. Где ты. Хороший вопрос, папа. Где я? В аэропорту. В сорока годах. В чужой жизни. В теле, которое начало портиться раньше, чем я успел им толком воспользоваться. В списке людей, которые собирались всё исправить, когда станет полегче.
— Скажи ему, что лечу, — сказал я.
— Я сказала.
— И?
— Он закрыл глаза.
— Ну хоть не плюнул.
— Илья.
— Всё, молчу.
Но я не молчал. Я просто перестал издавать звуки. Внутри продолжался базар, на котором каждый продавал свою тухлую правду. Один голос говорил: надо было лететь раньше. Второй: а зачем, он сам всё испортил. Третий, самый мерзкий, шептал: может, будет легче, если не успеешь. Потому что если не успеешь, не придётся говорить. Не придётся смотреть в его перекошенное лицо и ждать, что из него наконец выйдет не слюна, не хрип, не больничный запах старости, а что-нибудь человеческое. Например: «Прости». Или: «Я был неправ». Или хотя бы: «Ты не был таким уж бесполезным». Я ненавидел этот голос больше всех, потому что он говорил тихо и по делу.
— У тебя посадка во сколько? — спросила Лена.
— В двадцать один сорок.
— Рейс прямой?
— Да.
— Не пей.
Я усмехнулся.
— Спасибо за заботу. Я-то думал, ты скажешь: «Береги себя, брат».
— Береги себя, брат. Не пей.
— Какой у нас стал тёплый семейный стиль. Почти Чеховы, только без усадьбы и с кредиткой.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Я не пью.
Это было неправдой, но не полной. Я действительно не пил прямо сейчас. В последние годы я научился называть трезвостью любой промежуток между двумя стаканами. Очень удобно. Как люди называют отдыхом сорок минут в телефоне перед сном, после которых просыпаются с лицом покойника и мозгом, набитым чужими отпусками, войнами, рецептами сырников и пятью способами стать счастливым через дыхание маткой. Я тоже много раз начинал новую жизнь. Обычно с понедельника. Понедельник вообще был моим личным дилером надежды. В воскресенье вечером я лежал на диване, жирный от доставки и духовно просветлённый чужими постами, и думал: всё. Завтра спорт, вода, режим, работа без истерик, дочь по расписанию, отцу позвоню, Лене не буду хамить, бывшей жене отвечу спокойно, роман допишу, алкоголь уберу, телефон после десяти не трогаю. Утром я выключал три будильника, смотрел в потолок и понимал, что новая жизнь опять ушла без меня, даже не хлопнув дверью.
— Я позвоню, когда сяду, — сказал я.
