Корни Империи - Илья Коралин
Один из артиллеристов лежал на спине. Лицо цело, глаза открыты. Молодой. Возможно, моложе меня в тот день под Аустерлицем, когда я ещё верил, что одного желания победить достаточно для победы.
Их убил собственный ствол.
Не французское ядро и не замысел Наполеона. Неверная пропорция меди и олова, раковина в отливке, незамеченная трещина, мастер, которого торопили. Десяток малых уступок, каждая сама по себе простительная, а в конце цепи лежат шесть человек.
Я стоял возле орудия дольше, чем следовало. Адъютант дважды спросил, продолжать ли осмотр. Со второго раза я услышал.
Вот зачем нужен щит.
Чтобы русский артиллерист опасался неприятельского ядра, а не собственной пушки.
Послал Кавелину записку:
«Есть ли движение? Отвечайте кратко».
Фельдъегерю велел ехать через главную почту. Другого пути сейчас нет. Письма вскрывают. Печати изучают. В союзном лагере слишком много друзей, а друзья читают чужую переписку усерднее врагов.
Баутцен. 22 мая 1813 года
Второй бой за три недели. Наполеон снова теснил нас, но армию мы сохранили.
Вечером долго говорил с Барклаем. Он точен и холоден. Терпит неприязнь молча, словно и её выдают ему по службе вместе с жалованьем. Такие люди полезнее любимцев.
Меттерних торгуется осторожно. Он хочет, чтобы Наполеон ослаб, Россия устала, Пруссия не усилилась чрезмерно, а Австрия получила право объявить собственную осторожность спасением Европы.
Ответа Кавелина пока нет.
Возможно, он получил записку лишь неделю назад. Я почти слышу его голос:
«Движение, Государь, имеется у курьера. В лаборатории пока работа».
Рейхенбах. 12 июня 1813 года
Перемирие подписано.
Солдаты сушат сапоги, штопают шинели и впервые за долгое время получают горячую пищу вовремя. Наполеон собирает новые силы. Мы тоже.
Сегодня пришла петербургская почта. Между письмами министров и сводками лежал тонкий пакет без внешних примет, кроме знакомого почерка. Кавелин ответил несколькими строками:
«Люди найдены. Печи работают. Устойчивого результата нет. Требуются новые руды. Продолжаем».
Я прочитал дважды.
Устойчивого результата нет.
Другой написал бы: «опыты подают надежду». Или: «возникли затруднения временного свойства». Кавелин пишет правду, которую обещал.
Приказал выделить из личных сумм ещё десять тысяч рублей. Через казённую роспись деньги пойдут долго и оставят слишком заметный след. Пусть Волконский отправит распоряжение в Кабинет. Он задаст вопросы. Ответа не получит и всё равно исполнит.
Кавелину написал:
«Деньги будут. Руду ищите шире. Не торопитесь с успехом. Торопитесь с истиной».
Последняя фраза показалась мне слишком красивой.
Хотел вычеркнуть.
Оставил.
Государю тоже иногда хочется верить, что красивые слова способны помочь делу. Кавелин простит эту слабость и всё равно пересчитает деньги.
Трахенберг. 12 июля 1813 года
Сегодня утвердили план.
Три армии, три направления. Наполеон в центре. Избегать генерального сражения там, где он командует лично. Бить маршалов, растягивать силы, вынуждать его метаться между угрозами.
На карте всё выглядит разумно. Дороги сухи, реки послушны, полки приходят вовремя, а генерал всегда понимает приказ так, как его задумали.
На земле начнутся дожди, обозы отстанут, австрийцы найдут повод задержаться, прусский генерал решит проявить самостоятельность, русский — доказать храбрость. Война входит в замысел через людей и выходит из него уже другим существом.
Тем же вечером получил второе письмо Кавелина.
На этот раз Кавелин писал подробнее:
«Проведено тридцать шесть плавок. Повторяется образование стекловидной корки. Звук после удара приходит с запозданием. Сердцевина разрушается. Причина неизвестна. Партия с Урала в пути. Люди работают сверх меры».
Последняя строка была подчёркнута. Это написано для меня, не для отчёта. Кавелин предупреждает: дело начинает брать с людей больше, чем им позволено отдавать.
Я долго смотрел на слова о задержке звука. Пустяк, ошибка наблюдения или особенность материала? Кавелин не вписал бы это в письмо без причины.
Временами мне кажется, что поручение, данное в декабрьскую ночь, уже живёт отдельно от моей воли. Я хотел новый металл. Ничего большего: надёжный ствол, крепкую ось, лист, способный принять удар.
Люди в Петербурге услышали в печи что-то иное.
В соседней комнате спорят генералы. На столе лежат карты. Завтра снова начнутся расчёты: полки, переходы, порох, хлеб, лошади.
А в подвале Горного корпуса молодые люди бьют молотком по стекловидной корке и слушают звук, который запаздывает.
Господи, сохрани их от гордыни.
И меня сохрани.
Пусть то, что они найдут, окажется щитом.
Не искушением.
Глава 4. Печь и тетрадь
Всё решает мгновение.
Петербург, Горный корпус. 5 июля 1813 года.
Июль 1813 года в Петербурге выдался непривычно душным. Нева лениво несла мутную воду, воздух висел тяжёлый, влажный, и в такую погоду тянуло к набережным, мосткам и заливу — ловить ветер, которого не было. Многие купались, гуляли, пили в садах клюквенный или брусничный морс и на несколько часов забывали, что война ушла из России, но ещё не закончилась.
Только подвал Горного кадетского корпуса на Васильевском острове жил в другом климате. Здесь всегда стояла зима: сырой камень стен, холод от пола и жар от печи, и между ними — узкая полоса, в которой можно было существовать, не обмораживаясь и не обжигаясь. Воздух был густой от серы, угольной пыли и ещё чего-то кислого, металлического.
Бекетов стоял у тигельной печи, с закатанными рукавами, и следил за тиглем, утопленным в оранжевом жару. Длинные щипцы лежали на кирпичном борту — до той минуты, когда пробу потребуется вынуть.
Он стоял так уже второй час. Ноги затекли, спина ныла, в голове пульсировала тупая боль — то ли от жара, то ли от третьих суток почти без сна. Однако руки продолжали заведённую работу: правая время от времени подправляла ход мехов, левая лежала на заслонке, чувствуя через железо движение жара.
За столом у стены, под единственным окошком, забранным решёткой, сидела Анна Сергеевна Левшина — чертёжница и рисовальщица, которую Кавелин зимой добился допустить к опытам для ведения журналов, схем и сводных ведомостей.
Писала она всегда. Когда Бекетов грел, остужал, бил молотком, ругался, или молчал. Перо в её руке двигалось ровно, мелко, с тем тихим скрипом, который за полгода стал для Бекетова таким же привычным звуком, как гудение печи. Иногда он ловил себя на том, что ориентируется по этому скрипу: если перо остановилось — значит, Анна Сергеевна увидела что-то, чего он не заметил, и сейчас скажет.
Перо остановилось.
— Тридцать седьмая плавка, — сказала она, не поднимая головы. — Основа прежняя: чугунная крупка с толчёным углём. Селитра — две части, поташ — одна. Жар ярко-оранжевый. Время нагрева — сорок минут. Газы выходят ровно, без хлопков. Вы заметили?
— Что
