Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

холода, я пересёк непроходимое поле Жалобной лавы, на сей раз без мучений от эйдербласта.

К моему неописуемому облегчению, наверху кучер всё ещё ждал моего возвращения. То, что он сказал, когда я, тяжело дыша и шмыгая носом, добрался до его экипажа, звучало одновременно укоризненно, строго и тревожно: — Вот видите? Видите? Я ведь настоятельно советовал вам избавить себя от этого. Никто, кто хоть сколько-нибудь в своём уме, добровольно не входит в Город без дверей. Но большинству людей непременно хочется совершить собственные ошибки, вместо того чтобы прислушаться к доброму совету. Садитесь в карету, под одеяла, там теплее! Иначе вы до смерти простудитесь.

Всю тряскую дорогу я сидел в карете в гнетущем молчании и горячо молился, чтобы моя одежда поскорее высохла и я не подхватил воспаление лёгких. Когда опасность миновала, страх возрастает, не так ли?

В Дюнштедте я снял комнату в захудалом пансионе, где мог за ночь высушить одежду. Когда я разложил свой плащ возле печи, чтобы просушить его, то заметил, что в одном из его карманов лежит нечто большое и твёрдое. Я предположил, что это ракушка или что-нибудь подобное, случайно попавшее туда во время моих невольных погружений в Городе без дверей. Но, вынув предмет, я обнаружил в руке зелёный драгоценный камень. Более того: это был, совершенно очевидно, падпараджа-сапфир, огранённый в форме трапецоэдра и величиной с мой кулак. У меня уже не осталось сил размышлять, как он там очутился. Вскоре после этого я рухнул в постель и спал так крепко и без сновидений, как толстый камень, погребённый под ещё более толстыми камнями.

Когда сегодня утром я проснулся очень рано и сперва должен был сообразить, где нахожусь, меня удивило, что моя вылазка в Город без дверей не причинила мне серьёзного вреда здоровью. У меня пока нет даже лёгкой простуды, ни малейшего жара, даже в горле не першит. А ведь это, пожалуй, было бы самым малым после столь массированной атаки на мою иммунную систему.

Я вернулся в Эйдергард в карете и решил всё-таки на всякий случай провести день в постели, чтобы оправиться после этого переохлаждающего приключения. Прежде чем предаться отдыху, я, пока события ещё так свежи в моей памяти, написал тебе это письмо, мой лучший друг!

Квиквигг снабдил меня горячим чаем, а гумдуделей — свежей водой, так что теперь я наконец могу позволить себе восстанавливающий сон.

Твой

Пятнадцатое письмо

Дорогой Хахмед!

Вопрос, который больше всего волновал меня во время моего благотворного постельного отдыха, таков: действительно ли я встретил Квакваппу? Или это был всего лишь плод воображения, чрезмерная реакция моего мозга на драматические события и кислородное голодание? А может, это и вовсе было последствием моего одостругского картёжного угара? Я положил себе на грудь сапфир — вещественное доказательство того, что всё это не могло быть лишь угаром. В зелёном камне было что-то живое: он светился сам по себе, словно в его глубине билось сердце.

Во всех прочих воспоминаниях я не сомневаюсь ни на миг: светящиеся пещеры, скелеты, башня из рыбьих голов, трапецоэдр, туманный червь, бельфегаторы — всё это было слишком реально. На обеих голенях у меня остались ссадины от прикосновений хищных рыб. Я вполне могу представить себе, не сомневаясь в собственном рассудке, что в последний миг перед обмороком мой мозг внушил мне ещё и галлюцинацию. Но кто же прикончил бельфегаторов? Как я выбрался из затопленного города и попал на пляж? Кто сложил мой плащ? Как в нём оказался падпараджа-сапфир?

Я всё время думал о помещении с каменным трапецоэдром. Кто влачит существование в таких условиях? Возможно ли, что такое существо, как Квакваппа, обитает в Городе без дверей? При её разнообразных задатках она вполне могла бы быть амфибией, которая охотится в море, но живёт на суше. Не является ли Квакваппа тайным властителем, самым высокопоставленным обитателем Города без дверей? И не потому ли эйдернорнцы избегают этого заколдованного полуострова? Теперь я вполне могу понять их неприязнь к этому скальному лабиринту. Моё желание исследовать город научными методами, во всяком случае, угасло. Уверенность в том, что там не только гнездятся бельфегаторы и извиваются туманные черви, но и обитает создание, способное в мгновение ока разорвать на куски двух громадных хищников, немало поспособствовала угасанию моей исследовательской страсти.

Другая мысль, которая неотступно занимает меня, — это картины, вызванные во мне прикосновением туманного червя. Стоит мне закрыть глаза, и я всё ещё вижу их перед собой во всей резкости и ясности: звёздные туманности и инопланетные пейзажи, первобытные сцены из морских глубин. Словно глазным морозом, они вытравлены в моей памяти.

Чтобы всё это переварить, я сегодня сделал по памяти несколько рисунков и набросков. Значит, мой мозг, по всей видимости, не пострадал. Я решил пока никому ничего не рассказывать. Вероятно, надо мной лишь посмеются или попрекнут тем, что мне следовало прислушаться к благонамеренным советам, а не исследовать на свой страх и риск смертельно опасные области острова. Так или иначе, я предстал бы перед ними чудаком с материка и легкомысленным идиотом. Если не считать встречи с Квакваппой, всё это действительно остаётся лишь совершенно безрассудной выходкой, после которой я едва отделался синяком, а не лёгкими, полными солёной воды. Не тот подвиг, за который плетут лавровые венки, мой лучший Хахмед! Я решил посвятить оставшееся мне на Эйдернорне время исключительно изучению маяков. Этого мне и вправду должно хватить.

Поскольку я не могу довериться никому, кроме тебя в этих письмах, завтра сразу после процедур в САФЮАТ я намерен разыскать Грифиуса, чтобы хотя бы обменяться с ним мыслями.

Твой

Шестнадцатое письмо

Дорогой Хахмед,

После сытного завтрака, который должен был позволить мне выдержать долгий день без упадка сил, я отправился в путь, отбыл сегодняшнюю процедуру — трёхчасовую сауну с лавовыми камнями — и прямиком зашагал к маяку Грифиуса.

Уже при виде издали